Я отлично понимаю, Ковалевский на рад такому моему ответу. Но я не могу по-другому.
Знаю, это называется «причинить добро». И насильно мил никогда не будешь. Я все знаю, правда. Но я все равно собираюсь сделать еще одну попытку. А если ее будет недостаточно, то десять, двадцать, сто… Пока не почувствую, что вот сейчас я сделала все, что могла. Все, что было в моих силах… И тогда я смогу наконец жить дальше.
Мы садимся обратно в машину. Матвей мрачный и молчаливый. Он вообще всегда такой, но сейчас особенно. Я должна его как-то успокоить, что-то сказать правильное, но нужные слова не находятся.
Я не обманывала Ковалевского. Никогда. Не скрывала того факта, что считаю Дорохова важной частью своей жизни. И все происходящее — закономерно, предсказуемо.
Дело даже не в моих чувствах, не во мне абсолютно, а в том, что Ярослав спас меня от Игоря. В том, что каким-то чудом я родила от него дочь. И я не могу его просто вычеркнуть из жизни так, будто его поступок — это пустяк и мелочь.
— Матвей, мне нужна информация о нем, — говорю тихо и твердо.
Это то, о чем мне не хочется просить Ковалевского. Не потому что он не поможет. Наоборот. Если надавлю, правильно попрошу — не сможет отказать. Просто я не хочу его вмешивать во всю эту историю с Ярославом. Ему неприятно, я понимаю, и нет желания усложнять.
Ковалевский бросает на меня красноречивый взгляд.
— Ты ведь хочешь, чтобы все это быстрее закончилось? — говорю с вызовом.
И это правда. Сама я еще долго буду собственными силами выискивать возможность увидеться с Дороховым и поговорить.
Ковалевский хрипло смеется.
— Он действительно этого стоит?
— Дело не в нем. А во мне. И Алене.
Он ловит мой взгляд. Вижу, как его грудь дергается от глубокого вдоха. Знаю, что я подобрала правильные слова. Потому что ради Дорохова — Ковалевский и пальцем не пошевелит. А ради нас с Аленой — горы свернет.
Я смотрю вперед, на дорогу. Сейчас она пустая, прямая, уходящая в никуда. Не видно ни конца, ни края.
Мне просто нужно понять, почему он так себя повел. Почему сказал, что Алена ему не нужна?
Потому что прожить остаток жизни, так и не узнав ответы на мучающие меня вопросы — это слишком. Я обязана сделать хотя бы еще одну попытку все выяснить…
Глава 8. До тла
Я писала ему много, частно. Мне возвращали все письма, которые он так и не захотел прочесть. В конвертах, не вскрытые.
Наверное, мне бы легче было жить в иллюзии, в надежде, что он читает мои письма. Но нет, меня лишили этой малости — моих глупых иллюзий, что все-таки ему интересно, небезразлично…
Он вырезал меня из своей жизни безжалостно. Та наша встреча в комнате свиданий была последняя. Меня даже не пустили на заседание, когда оглашали приговор.
Все эти пять лет мне безумно хотелось увидеть его и потребовать объяснений — за что он так со мной?
От бессилия хотелось кричать до хрипа. Мне так важно было знать, что между нами есть хотя бы какая-то ниточка, какая-то связь…
Но он все обрезал и уничтожил. Не принял ни одной моей попытки наладить общение…
Он злился? Ненавидел? Имел право…
А с другой стороны не имел абсолютно.
Ведь он меня любил… По крайне мере, говорил, что любит. А разве человек, который любит, сможет так — жестоко и безжалостно?
Я писала ему обо всем. Сначала мои письма были выверенные. Я долго сидела, подбирая слова. А потом, получая обратно нераспечатанные конверты, я все больше отчаивалась. Я меньше выбирала слова и просто писала все, что приходило в голову. Все, о чем болела моя душа…
В этих письмах я злилась на него, я умоляла перестать меня мучить. Я говорила обо всем так, будто была на покаяние — и о том, что пережила, и о том, что чувствовала. Я описывала все свои страх, боль.
А еще я впервые ему честно призналась о том, как сильно беспокоилась за него. Я пыталась ему объяснить мотив своих действий. Донести, что я просто не хотела, чтобы он пострадал…
Но кому нужны причины твоих поступков и длинные оправдания формата «я хотел как лучше», когда проза жизни вот такая — обнуляющая все твои старания.
Ковалевский приезжает через несколько дней. Аленка его встречает с радостным визгом. Дядю Матвея она горячо обожает.
Потом я кормлю обоих ужином, мы отправляем Аленку готовится ко сну, а я выжидательно смотрю на Ковалевского, жду новостей.
Матвей пытается убедить меня в том, что если Ярослав не обрадовался известию о дочери, то я не должна делать еще попыток поговорить. Он, видимо, надеялся, что за эти несколько дней я остыну, приду в себя, разозлюсь в конце концов на Дорохова, но этого, к сожалению, не произошло.