Мне хочется от его вопроса раздраженно закатить глаза. Серьезно? Он будто бы не знает, чем мы могли заниматься… И да, я понимаю, что он пытается делать свою работу. По протоколу, по регламенту.
— Трахались, Ковалевский. Мы трахались, — говорю резко.
На его лице не дергается ни один мускул.
— Всю ночь? — голос звучит все также ровно и холодно.
Мы сейчас с ним будто чужие. В его взгляде ни грамма привычного тепла. А мне было бы просто легче давать показания кому-то другому, постороннему человеку, а не Ковалевскому.
— О Боже, нам действительно нужно это обсуждать?! — восклицаю раздраженно.
— Да, черт возьми, — психует он в ответ. — Потому что мне необходимо знать, уходил ли он куда-то ночью! Может быть, ты заснула, а он ушел.
Я делаю глубокий вдох, потом медленный выдох. Смотрю на Матвея. Я знаю, что ему неприятно все это обсуждать. Гораздо неприятней, чем мне.
— Мы не спали всю ночь, — говорю тихо, отводя взгляд, чтобы не видеть его реакцию. — Уснули в часов пять утра, в восемь уже проснулись.
Между нами повисает тягучая, оглушительная тишина. Будто кто-то рядом взорвал гранату. Я все еще не смотрю на Матвея, но чувствую на себе его тяжелый взгляд.
— Ясно, — наконец звучит его хриплый голос.
В его голосе нет боли или злости. Нет ничего. Никаких эмоций. Лишь бесконечная мерзлота. И это пожалуй даже хуже возможной ярости.
Неужели он мне этого не простит? Не сможет принять и понять?..
Неужели это все? Конец, финал наших отношений?
Я прикрываю глаза. Хочу не быть здесь. Не причинять ему боль. Не обсуждать вот так, публично, сколько именно я провела времени с Дороховым…
Когда Ковалевский меня все-таки отпускает, я ощущаю себя так, будто по мне проехался поезд. Я знаю, что Дорохова выпустят где-то в течение часа. Я могу его дождаться. Увидеть… Но я больше этого не хочу.
Когда приезжаю домой, отпускаю няню. Каким-то чудом удалось ее экстренно вызвать, чтобы она побыла с Аленкой, пока я даю показания. Обнимаю дочь крепко-крепко и сижу замерев.
— Мам… мааам…. ты меня лаздавишь.
Я тихо смеюсь. И целую ее волосы, лоб, щеки. Аленка уворачивается, смеется. Я начинаю ее щекотать, и она заливисто хохочет. Я улыбаюсь. От ее такого простого, детского счастья мне так хорошо…
Потом Аленка просится спать. Из-за отъезда, который планировался, мы встали очень рано. Я ложусь рядом с дочерью, обнимаю ее, и тоже немного дремлю вместе с ней.
Звонок в дверь резко нарушает нашу идиллию. Я открываю глаза, Аленка продолжает сладко спать. Аккуратно встаю с кровати, чтобы не нарушить сон дочери и иду в коридор.
Я смотрю в глазок и вижу Дорохова. Прикрываю глаза, прислоняясь лбом к двери. Не хочу открывать, не желаю его видеть… Устала. Он прокрутил мои чувства будто в мясорубке. Измучил мою душу…
Зачем он пришел? Для чего?
— Карина, открой.
Этот голос… я так люблю этот чертов голос.
— Карин, пожалуйста…
И я открываю.
Мы сталкиваемся взглядами. Смотрим друг на друга, будто бы не виделись тысячу лет, часов…
Он выглядит уставшим, измотанным, но все еще безумно красивым… Янтарные глаза темнее, чем обычно, волосы взъерошенные. Я разглядываю его, напитываюсь им…
— Я пройду? — он вскидывает бровь, намекая, что я встала на проходе, не давая ему зайти.
Он приехал ко мне сразу же, как его освободили? Зачем?
— Нет, я не хочу, — говорю вдруг спокойно и упрямо.
Я и правда, не хочу. У него было много попыток, чтобы все мне объяснить. Он не захотел, не посчитал нужным. Какая теперь разница…
Его глаза недовольно сужаются, темнеют сильнее.
— Зачем ты это сделала, Карин? — резкий, колючий вопрос в ответ.
Я удивленно смотрю на него.
— Это вместо спасибо?
— Я не благодарить тебя пришел. Я не просил этого. И ты не должна была…
— Да, черт возьми! Ты издеваешься?! — психую.
Сначала Ковалевский с волчьим взглядом. Теперь Ярослав со своим «я не просил». Бесят. Оба.
Я ухожу вглубь квартиры. Не пытаюсь даже захлопнуть дверь, потому что Дорохов стоит прямо в проходе, не давая такой возможности.
Прохожу на кухню. Встаю лицом к окну. Я не то, чтобы слышу его присутствие, как он последовал за мной. Я чувствую. Его энергетику. Его присутствие всегда порождает во мне какое-то особое ощущение…
— Зачем ты пришел, Ярослав? — спрашиваю тихо, устало.
— Карин… — что-то в его голосе, интонациях меняется.
Я обнимаю себя за плечи. Мне вдруг становится невыносимо сложно находиться с ним так рядом.
— Я ведь сам мог рассказать про ту ночь. Но не сделал этого. Тебе не показалось это странным? — в его голосе вновь килотонна несправедливой резкости.