Показалось, конечно. Но остановило ли меня? Нет.
— Я хотел тебя защитить, — говорю будто с обвинением, резко оборачиваясь.
Теперь мы вновь смотрим друг на друга. Прямо, резко. От его близости становится еще тяжелее…
— Ты не должна была, — голос его тише, мягче.
— Почему? Черт возьми, почему? — я практически кричу.
Я злюсь. Негодую. Во мне все бурлит. Будто внутри меня безумный, бушующий океан.
— Потому что это я пытался защитить тебя, ничего не рассказывая о нас, — говорит резко.
Я замираю. Поднявшаяся внутри бунтующая волна вдруг падает, разбиваясь о скалы, и успокаивается. Смотрю в его глаза. И впервые, пожалуй, с того момента, как мы встретились вновь, вижу в нем так много эмоций. Нечитаемых, непонятных, но мучительных.
— От чего защитить? — тихо спрашиваю, растеряв в голосе всю злость и агрессию.
Мне кажется, он не ответит. Я практически вижу, как он с каждой секундой все сильнее закрывается, отдаляется. Он не хочет между нами правды и искренности. Он ей противится. Не желает мне хоть что-либо объяснять. И в момент, когда мне кажется, что Ярослав ничего не скажет, он все-таки отвечает…
— От Раевского.
Я хмурюсь. Не понимаю.
— Зачем меня от него защищать?
— Карин, я должен был уберечь Полину от неприятностей. А теперь — она в СИЗО, а я — на свободе.
Я недоуменно моргаю.
Это сложно. Какой-то другой мир, незнакомые правила. Вопрос во мне становится еще больше. Они роятся, бьются, стремятся. Пытаюсь выловить самый важный, чтобы задавать его первым. Я безумно хочу ответов…
— Собирай вещи. Нам нужно уезжать, — неожиданно меняет вектор происходящего Дорохов.
Моргаю, пытаясь осмыслить сказанное. Он шутит? Моя жизнь в последнее время будто безумная карусель. Назад-вперед, влево-вправо. И так до бесконечности. Я принимаю какое-то решение, а потом кто-то вносит корректировки, и все меняет.
— Я никуда с тобой не поеду, — резко говорю.
Его взгляд становится давящим, непоколебимым.
— Карин, это не шутки. Ты готова подвергнуть Алену опасности из-за своего упрямства?
Мои глаза удивленно расширяются.
— Какой же ты…
Я и сама не знаю, что хочу сказать. Но он и не дает договорить, перебивает.
— Мы поругаемся позже, ладно? А сейчас — собирайся.
Я не знаю, как Ярославу удается уговорить меня поехать с ним. Он на руках несет в машину сонную Алена. Дорохов удивляется собранным чемоданам, которые я, конечно же, не успела разобрать обратно, но я его вопросы игнорирую.
Когда я достаю телефон, чтобы позвонить Ковалевскому, Дорохов его забирает и выкидывает.
— Эй, — возмущенно восклицаю, наблюдая как айфон летит в мусорку.
— Садись в машину.
Мне хочется поспорить, огрызнуться, но в итоге я так сильно киплю, что не могу выловить из бурлящего котла собственных эмоций ни слова. Молча сажусь на пассажирское место, пристегиваюсь. В машине Алена опять засыпает.
— Куда мы едем? — спрашиваю, когда мы находимся в дороге уже минут двадцать, и я хотя бы немного остываю.
— В безопасное место, — звучит лаконичный ответ.
— Господи, а ты не можешь отвечать еще более витиевато? Почему нельзя ответить нормально? — взрываюсь в очередной раз.
— Ты считаешь, что сейчас удачное время, чтобы ругаться? — спокойно парирует Ярослав.
И его это непробиваемое спокойствие сводит меня с ума еще сильнее.
— Я не ругаюсь!
— Мы едем в безопасное место. Какая еще информация тебе нужна? Назвать точные координаты?
— Это место в Москве? Или мы уезжаем из города? Надолго мы туда? И почему, черт возьми, все это вообще с нами происходит?!
Воцаряется гробовая тишина после моего эмоционального выплеска. Я оборачиваюсь, испугавшись, что разбудила Аленку. Но она все также сладко спит.
— Это место в Подмосковье. Я не знаю, надолго ли мы туда. Зависит от обстоятельств. И все это происходит, потому что я пять лет просидел в тюрьме. И потому что я просил тебя — не лезь ко мне.
И это, кажется, один из самых длинных ответов, который он давал мне за последнее время.
— Отлично. Конечно же, я во всем виновата… — бурчу себе под нос.
— Я разве это сказал?
— Да! Ты просто мог мне все нормально объяснить! Сразу! А не заставлять меня чувствовать полной идиоткой.
— Что объяснить, Карин? Я другой человек, у меня иная жизнь. Я все это тебе говорил. Но ты — невероятно упрямая. Ничего не слышишь, и все равно делаешь по-своему.
Я вдруг неожиданно громко всхлипываю. А потом еще раз. И так это звучит отчаянно и горько. Я себя совершенно не контролирую.
Я никогда не плачу. Я вообще не эмоционирую. Я не умею проявлять чувства открыто и публично. Я закрытая, спокойная, бронебойная…