Ярослав опускает взгляд вниз. Я все еще придерживаю пальцами одеяло.
— Опусти руку, — велит хрипло.
Я зависаю лишь на секунду. Почему-то ловлю себя — я слегка смущаюсь, что он будет меня разглядывать. После Аленки моя грудь стала сильно меньше и немного потеряла форму. И он, конечно, уже все видел, но это обычно происходило в пылу страсти. У меня не было времени думать, как я выгляжу со стороны, в его глазах.
Я его старше на десять лет. Это много. И хотя рядом с ним я никогда не ощущала этой разницы, периодически эта мысль сильно меня беспокоит. Тело в двадцать, и в почти сорок выглядит совершенно по-разному.
Я убираю руку, и одеяло бесшумно падает, открывая ему обзор. Он смотрит так, что я буквально чувствую кожей прикосновения. Борюсь с желанием прикрыться, спрятаться от него.
— Ложись на спину, разведи ноги, — следует еще одна команда.
Я опять на секунду зависаю. Внутри все сладко дрожит и сжимается. я делаю ровно так, как он говорит.
— Шире, — хриплый, надсадный голос.
И я раскрываю ноги шире. Поза слишком открытая. Я вся перед ним как на ладони.
— А теперь поласкай себя, — и я встречаюсь в темноте с его искрящимся взглядом.
Я провожу рукой медленно по своему телу, обвожу рукой грудь, сосок, живот, вырисовываю скользящие узоры по коже, ниже… Пальцы замирают, и в следующую секунду я касаюсь клитора. Откидываю назад голову и издаю хриплый стон. Там все такое чувствительное, что мне ярко и остро от такого простого прикосновения. А может быть, так я себя ощущаю, потому что Ярослав внимательно наблюдает за каждым моим действием…
Я медленно себя поглаживаю, закусив губу. Ввожу внутрь палец, один, второй…
Чувствую, как Ярослав меняет положение. Открываю глаза, фокусируясь на нем. Он обходит кровать, встает позади меня со стороны головы.
— Не останавливайся, — очередной командный рык.
Он аккуратно двигает меня ближе к краю кровати.
— Опусти голову.
Я откидываю голову на край, немного свешиваясь. Перед глазами его член. Я шумно сглатываю.
— Открой рот.
И я послушно делаю то, что он говорит. Мгновение, и его член касается моих губ, а в следующую секунду он толкается мне в рот.
— Расслабься, — хрипло велит и тут же проталкивается глубже, сильнее. — Продолжай себя гладить.
Это удивительно пошло. И невыносимо сладко. Моя раскрепощенность в сексе оставляла желать лучшего. В моей жизни все также было только двое мужчин — Игорь и Ярослав. С Игорем мы никогда особо не экспериментировали, а в последние годы наш секс вообще потерял прелюдии и разнообразие. Мне больше и не хотелось — чувства угасли, тем более я знала про его любовниц. А после Дорохова… мне никого не хотелось.
Ярослав резко отодвигается. Потом дергает меня, будто я пушинка, переворачивает, ставит на колени. Он сзади, его рука поглаживает мою задницу, мнет. Я чувствую его хватку на волосах, он заставляет меня вжаться лицом в кровать и оттопырить попу. И я уже на какой-то грани, в каком-то томящемся, взрывоопасном возбуждении… Мне нужен небольшой толчок…
Он резко врывается в меня, растягивая, наполняя. Я кричу, звук выходит глухой из-за того, что я упираюсь лицом в кровать. Он держит меня за талию, фиксируя, и резкими толчками двигается во мне. И это все как-то особенно невыносимо…
— Полетаем, Карина Александровна, еще разочек? — звучит его рычаще-хрипящий голос.
И я смеюсь. Как там просил Ковалевский? Хватит облаков, говорил он? Да уж, Карина, ты не просто не послушалась, ты сделала прямо противоположное…
Потом мы молча лежим рядом, я на его плече. Пальцами вывожу круги на его животе, руках.
Мне хорошо. И плохо. Мне спокойно. И страшно. Я не знаю, как во мне может уживаться столько полярных эмоций одновременно.
— Почему ты так отреагировал на Аленку? — неожиданно нарушаю тишину между нами.
Мне правда важно понять. Почему он не обрадовался дочери? Почему не захотел узнать о ней больше? Почему сказал, что она ему не нужна?
Я боюсь, что он не ответит. Боюсь, что мой вопрос разрушит это мгновение эфемерного единения между нами.
И он долго молчит. И я не знаю, как правильно поступить… Почему в сексе мы с ним будто сливаемся, становясь единым целым, а в жизни он чужой и колючий. Не хочет разговаривать, не желает ничего объяснять.
Он раньше был другой. О чувствах своих говорил прямо, без утайки. Я помню, даже удивлялась, что можно быть настолько беспардонно-искренним. А что теперь? Я не могу от него добиться никакой правды, хотя и очень хочу хотя бы немного честности…