Некоторое время он молчит. И хотя я ему, конечно, верю, мне все же важно получить от него хоть какие-то объяснения.
— Что изменит мой ответ? — отвечает вопросом на вопрос.
И правда…
Я все равно не знаю, где плохие, где хорошие. Мне сложно судить, кто прав, кто виноват. Я вообще не знаю, кто такой — Шереметьев. Он — зло? Но тогда бы Ковалевский не стал бы его поддерживать…
— Чем Шереметьев лучше Раевского? — задаю очередной вопрос в попытках хоть что-то понять.
— Ничем. С ним просто легче договориться.
И этот ответ говорит достаточно — Ковалевский все-таки имеет какие-то дела с загадочным Шереметьевым.
Я хмурюсь. Не понимаю. Договориться о чем? Задаю и этот вопрос Ковалевскому.
Он смотрит на меня, делает очередной глубокий затяг. Он будто взвешивает все «за» и «против», пытается для себя решить, нужно ли меня посвящать.
— Принцесса, я не верю в мир во всем мире, — наконец нарушает Ковалевский молчание. — Плохие парни всегда будут у руля, как с ними не борись. Но плохие парни, которые готовы идти на контакт, при прочих равных лучше, чем те, что играют только по своим правилам.
Взвешиваю. Формулирую вопрос. Я осознаю, что вопросы мне нужно задавать правильно. Ковалевский расскажет ровно то, о чем я додумалась спросить.
— Почему Шереметьев лучше?
— Раевский — самодур. Шереметьев более демократичен. Не приемлет крови, не нуждается в показных зрелищах. Украсть то из-за чего разразится невероятный скандал, скорее в духе Раевского.
Размышляю над словами Ковалевского. Про скандал — это он явно про украденную диадему. Я не особо внимательно изучала биографию Раевского, но он видимо предпочитал именно такие кражи — громкие и сенсационные.
А Полина Раевская решила последовать примеру отца? Ведь именно ее подозревают в последней краже. Оставленная на месте преступления карта короля или королевы — эпатажно. Жест для привлечения внимания, выходка ради раздутого эго.
— Почему Ярослав решил, что я буду рычагом против него?
— И Шереметьев, и Раевский могли подумать, что ты для Дорохова важна. Каждый мог использовать тебя, чтобы заставить Ярослава делать то, что им удобно.
Я зависаю, ловя вдруг догадку.
— Ты знал, — ахаю неожиданно. — Знал, что он захочет меня увезти!
— Подозревал, — спокойно отвечает Ковалевский.
Я делаю вдох, чтобы успокоить ускорившееся сердце. Осознание того, что все-таки я стала пешкой для Матвея, выбивает из колеи.
— Почему ты его не остановил? — спрашиваю требовательно.
— Он не увозил тебя силой. Поехать с ним — было твоим решением.
Я хмурюсь. Этот ответ ничего мне не объясняет.
— А ты сам не пережил за нашу безопасность? — уточняю практически с обидой.
Ковалевский предвидел все произошедшие события и почему-то решил не вмешиваться…
— Во-первых, Шереметьев и Раевский не стали бы заниматься чем-то подобным. Они, скорее, переломали бы Дорохову пару ребер, а не устраивали бы охоту за тобой, — уверенно и спокойно говорит Ковалевский. — Во-вторых, мои люди ехали за вами, пока Дорохов не решил скинуть хвост.
То есть та машина, которая нас преследовала, это были люди Ковалевского? И почему Ярослав был уверен, что мне угрожает опасность, а Матвей считает наоборот? Может быть, Дорохов увез нас с Аленой совсем не для того, чтобы спасти? Возможно, он преследовал какие-то другие цели…
И меня вдруг посещает еще одна догадка — Матвей не просто так позволил Дорохову увезти нас. Захотел узнать, где он может потенциально прятаться? Или здесь есть еще какие-то неочевидные причины?
— Когда Ярослав говорил, что я рычаг против него, он имел в виду именно тебя. Почему? — упрямо допытываюсь.
Удивительно, что Ковалевский продолжает отвечать на мои вопросы. Я, конечно, была настроена решительно на допрос, но абсолютно не верила, что из него удастся выпытать много информации.
— Потому что я могу настроить тебя против, уговорить поменять показания.
— Поменять показания? — недоуменно переспрашиваю.
— Например, сказать, что в ту ночь ему позвонила Полина Раевская, и он уехал к ней, оставив тебя. Сейчас ты — единственная причина, ломающая планы Шереметьева. Ты — алиби Дорохова. Если разрушить его алиби, то все может посыпаться как карточный домик.
Я хмурюсь, пытаясь все переварить. Планы Шереметьева? А чего собственно хочет этот загадочный Шереметьев?
— А Полина? — спрашиваю вдруг.
Образ Раевской все еще стоит перед моими глазами. Наглый, надменный взгляд. И какой-то собственнический в сторону Ярослава. У них что-то было? Или мне все это померещилось?
— У нее нет алиби. Ее отпустили под подписку. Нет смысла ее держать, пока на нее нет неопровержимых улик, которые создадут необходимый уровень давления.