Глава 32. Лекарство от недостаточности
— Карин, а ты мечтала о чем-нибудь? Так, чтобы по-крупному.
Я задумчиво смотрю на Лору. Сложный какой-то вопрос.
— Знаешь, говорят, что без вот этой чертовой мечты о чем-то значительном, счастья не видать, — и на губах ее какая-то кривая усмешка.
— А ты мечтаешь? — спрашиваю в ответ.
Я не имею представления, почему Лора именно сейчас решила поговорить о чем-то подобном. И да, я не понимаю, что ответить.
— Я не знаю, о чем мечтать, — с досадой и раздражением говорит. — О богатстве, любви, детях? Банально. Да и какая разница? О чем бы ты не мечтал, когда оно становится твоим, то все, — она щелкнет пальцами. — Тебе опять нужно искать новую мечту. Замкнутый, бессмысленный круг.
Смотрю на Лору с удивлением. Она кажется большую часть времени бронебойной и легкомысленной, а потом, вот как сейчас, выдает что-то такое неожиданно глубокое. И тогда я думаю о том, что знаю ее недостаточно, не дооцениваю. Легкомысленность, которую она пропагандирует, просто образ.
— Может быть, в этом и есть смысл? — говорю задумчиво.
— В чем? — непонимающе хмурится.
— В замкнутом, повторяющимся круге, — я откидываюсь на спинку стула, смотрю на подругу. — Вся наша жизнь зациклена — закат, рассвет. Каждый день тебе нужно есть, пить, спать.
— То есть бесконечный день сурка — это окей?
Я кручу в руках кружку. Чая уже осталось на пару глотков. Думаю о словах Лоры. Понимаю вдруг, что у меня все всегда было как-то проще — мне было достаточно моей роли. Я никогда не мечтала по-крупному, да и не хотела. Я мыслила плоско и приземлено.
— Я думаю, именно попытки вырваться из замкнутой цепочки делают нас несчастными, — задумчиво вслух выдвигаю теорию.
Моя жизнь была полна покоя, пока я не начала пытаться мыслить шире, хотеть больше. И тогда мне стало уже недостаточно просто брака с перспективным политиком, с мужчиной, которого я больше не люблю. И я начала мечтать — о том, о ком не имела права даже думать.
— И что тогда — смириться? — вырывает меня из мыслей Лора.
Смотрю на ее серьезное лицо. Разве это про смирение? В этом безнадежном «смириться» будто бы горькое принятие невозможности желаемого. Но может быть все совсем не так?
— Жить в концепции «достаточности», — говорю решительно.
— И что это значит? — Лора заинтересованно вздергивает бровь, ожидая пояснений.
— Знаешь, постоянное стремление к чему-то недостижимому приводит к вечному чувству недостаточности. А может быть, нужно согласиться на то, что легче и проще готово прийти в твою жизнь?
— Не бороться? Не стремится к большему?
— А что если жизнь без вечной борьбы лучше? Даже если в ней нет места несбыточным мечтам…
И я не знаю, пытаюсь ли я себя убедить и успокоить или правда начинаю верить в это. Я ведь никогда не чувствовала, что в моей жизни что-то не так — у меня была работа, семья, жизнь, о которой многие мечтали. И этого достаточно. Хватало с лихвой. Все было нормально, пока в моей жизни не появился Ярослав Дорохов.
И все закрутилось, завертелось. И я вдруг поняла, что могу чувствовать, жить по-другому — ярче, сильнее, глубже.
Но стоило ли оно того? Боль, мучительная надежда на лучшее и постоянная недостаточность…
Нет покоя, пока он не рядом. И это убивает.
Мечтаю ли я о чем-то? Да, пожалуй. О том, чтобы во мне пропало это проклятое чувство недостаточности, порожденное Ярославом. Мне становится лучше только рядом с ним. Но я так не хочу. Мечтаю излечиться. Починить себя. Но за столько лет я так и не смогла найти другое лекарство…
Ковалевский входит на кухню, оглядывает наши посиделки. Он уезжал по делам, и был не против прихода Лоры. Вернулся даже раньше, чем обещал.
— Печенье? — Матвей удивленно разглядывает заполненную миску.
Киваю, пряча улыбку за кружкой.
— Ты выходила из дома? — голос его звучит резче.
Хочется закатить глаза, но я сдерживаюсь.
— Сама сделала, — признаюсь.
— Сама? — его удивление становится еще сильнее.
О том, что я не люблю готовить, он знает отлично.
— Сидеть в четырех стенах скучно.
Ковалевский попросил нас с Аленкой пару дней не выходить за пределы его квартиры.
Я провожаю Лору, потом накрываю на стол, ставлю перед Ковалевским тарелку борща. Он любит его, я знаю. Он в еде вообще отдают предпочтение простым блюдам — жареной картошке, котлетам.
— А ты ела? — зорко смотрит на меня.
— Не хочу.
Он хмурится.
— Поешь, — говорит таким тоном, что я понимаю — буду отказываться, он только сильнее начнет давить. Проще согласиться.
Наливаю себе один половник. Ставлю перед собой тарелку, беру ложку. Удивительно, но вкуса практически не чувствую.