Делаю затяг, обдумывая услышанное. Я верю Полине. Раевский не тот человек, с которым можно договориться. И вполне вероятно он никогда не выпустит из своих крепких рук единственного ребенка.
— А ты, Дорохов, разве не хочешь от него избавиться? Он ведь не оставит тебя в покое. В его мир есть только вход, а выхода — нет.
Об этом я думал. И глупо надеялся, что мне все-таки повезет. Я не испытываю к Раевскому каких-то теплых чувств. И да, я не хочу быть частью его мира. Я никогда не мечтал иметь отношение к криминалу. И пожалуй, отлично понимаю Раевскую. Мое единственное желание сейчас — вернуться к нормальной жизни.
В тюрьме было временами тяжело. Спасало только бойцовское прошлое. А потом в мою камеру посадили Раевского. И он как-то легко нашел себе приспешников, стал авторитетом. Там, где я просто скалил зубы и махал кулаками, Раевский плел целую сеть, заставляя всех вокруг плясать под свою дудку.
Раевский сложный человек, с тяжелым характером. И он умеет жестко продавливать, вынуждая делать то, что ему удобно. Но еще я знаю другую сторону Раевского — верный своим принципам, взглядам. И мне есть за что быть ему благодарным. Поэтому да, я не хочу быть частью его мира, но при этом не готов подставлять Раевского.
— Я хочу остаться живым, Полин. Со всеми пальцами и частями тела.
Мне глубоко все равно на Раевского или Шереметьева. Я хочу быть от этого всего далеко. Это в тюрьме быть одиночной сложно, мне нужен был Раевский. А сейчас — я хочу, чтобы они все забыли о моем существовании. Мечтаю просто вернуться к обычной жизни. Мотив у нас с Полиной действительно похож. Мы оба хотим свободы от Раевского.
— Отпусти их, — прошу, ловя взгляд Раевской. — Я все сделаю, как ты хочешь, но отпусти их.
— Ээ, нет, Яр. Ты мне нравишься, правда. И мне жаль, что все так дерьмово складывается. Но я их отпущу только после того, как ты сделаешь все, как мне надо.
Полина уходит, оставляя меня одного. Я выкуриваю еще одну сигарету. Тяну время, жду, пока Карина уснет. Мне не стоит вообще идти к ней, но я уже знаю, что не смогу себя остановить. Мне это жизненно необходимо — видеть ее, быть как можно ближе.
«Но тебя я больше не люблю. И не полюблю заново»...
Мои слова в нее жестоким выстрелом на поражение. В ее глазах безумный океан, и я в нем тупо тону.
Не стоило этого говорить. Я не стремлюсь делать ей больно. И нарочно делаю раз за разом…
Я не хочу, чтобы она на меня смотрела так, как за секунду до жестоких сказанных слов. Будто верит в меня, все еще любит. Словно я для нее — целый мир.
Она должна ненавидеть. Бежать от меня прочь. Так будет правильно. Я сгнил. И мир мой теперь для них с Аленой совершенно не подходит. Они должны быть как можно дальше.
И я повторю ей, если это потребуется, что не люблю, еще сотни раз. Я хочу, чтобы она во мне разочаровалась, вычеркнула меня из своей жизни навсегда.
Тихо подхожу к комнате, где оставил Карину. Зависаю, борясь с собой. Нужно уйти, не заходить. Но не могу сдвинуться с места.
Я просто проверю, что с ней все в порядке…
Открываю дверь. Карина лежит прямо в одежде поверх одеяла, на боку, свернувшись калачиком. В такой позе она выглядит ранимой до бесконечности. И что-то внутри меня тяжело давит, таранит отбойным молотком грудную клетку. Что-то, что я думал умерло за эти пять лет в тюрьме. Не могло не умереть в этом лютом, кровожадном аду, в котором я побывал. Но когда смотрю на нее внутри что-то скручивается и мучает меня. И я одновременно кайфую от этих эмоций и злюсь на нее за это…
Тихо прикрываю дверь и прохожу к креслу около окна. Сажусь и смотрю на нее. В комнате темно, ее лицо скрыто тенью. Мне хочется немного отдернуть штору, чтобы видеть ее лучше, но я заставляю себя не двигаться. Тревожность, которая сгрызала меня заживо, успокаивается.
— Зачем ты пришел? — разрывая густую тишину, звучит неожиданно ее голос.
Не спит. Стоило бы догадаться.
— Мне так спокойнее, — говорю в ответ.
На несколько секунд воцаряется непроглядная тишина.
— А мне — невыносимо, — тихим выстрелом признается.
Руки сжимаются в кулаки, а в грудь будто кто-то бьет отбойным молотком, ломая кости.
— Уйди, пожалуйста, — упрямым шепотом.
— Нет, — говорю отрывисто.
Садится на кровати, смотрит на меня. В темноте сложно понять, какие именно эмоции сейчас в ее глазах. Но уверен, взгляд у нее навряд ли добрый, а скорее, прожигающий.
Встает, идет в сторону двери.
— Куда? — резко спрашиваю.
— Если ты не хочешь уходить, уйду я. Я с тобой здесь не останусь.
Она успевает открыть дверь, когда я оказываюсь рядом. Захлопываю дверь перед ее носом и замираю, тяжело дыша. Карина разворачивается ко мне лицом. Глаза сверкают яростью.
— Я тебя ненавижу, — говорит остро.
Я дергаюсь, кладу руку на ее шею и вжимаю ее в дверь. Она меня не боится, смотрит с вызовом.
— Тебе лучше успокоиться, — рычу на нее.
— Черта с два, — и толкает меня в плечо ладонью.
Она по сравнению со мной маленькая и худая, поэтому ей не удается сдвинуть меня с места. Я позволяю ей колотить мою грудь и плечи руками, чувствуя какое-то странное облегчение от той слабой боли, которой она меня награждает своими злыми движениями.
— Пять гребаных лет! — повышает голос, продолжая толкать меня. — Ты не прочитал ни одно мое письмо, а знаешь, сколько я их написала!?
— Сто сорок пять, — называю автоматически, не задумываясь, точное число.
Она удивленно моргает замирая.
— Почему ты не прочитал ни одного?
— Потому что хотел, чтобы ты меня забыла, — говорю просто и прямо.
Мне дали восемь лет тюрьмы. Хотел ли, чтобы она ждала? Нет. Я хотел, чтобы она жила дальше. Отпустила, забыла, вычеркнула.
— Или сам хотел меня забыть?
— И это тоже, — соглашаюсь.
Я не альтруист. И как бы я не хотел счастья Карине, я желал, чтобы мне самому стало хоть немного легче. Я вообще-то был и остаюсь самовлюбленным придурком. И да, я мечтал ее забыть. Не помнить, не вспоминать. Потому что в тот момент, когда я понял, что приговора не избежать, я больше не надеялась ни на какое светлое будущее.
— Знаешь, у тебя ни черта не вышло, — говорит резко, вскидывая подбородок. — Я все равно тебя не забыла, как видишь.
— Знаю, — отвечаю с кривой усмешкой. — Я тоже.
И мои губы на ее губах. До одури кайфово, до боли невыносимо.
Я ловлю ее тихий вскрик, сжимаю крепко-крепко.
Мы — разные. Слишком, абсолютно. И все вокруг — против нас. И я не должен допускать этой губительной двусмысленности между нами. Но, черт возьми, как же невыносимо хочется хотя бы на секунду позволить себе забыться…