Не знаю, что он там находит — в моих глазах. Надеюсь, он чувствует хотя бы десятую долю того безумия, что пожирает меня изнутри…
Он резко поднимается, вставая напротив.
— Давай сегодня нежно… — тихо, хрипло шепчу, смотря в его темные глаза, которые будто бездна уносят меня своей глубиной на самое дно...
У любви есть парадоксальное свойство — быть всепоглощающей.
Не знаю, откуда во мне родилась такая вера в него, в нас. Почему я раз за разом выбирала его даже тогда, когда он меня отталкивал?
Это странно и необъяснимо. Совершенно для меня непонятно. Эта моя преданность — до слепоты, до сумасшествия, — она откуда во мне и зачем?
Он целует, а я умираю. Потом взлетаю. И снова с высоты, с размаху об асфальт…
Он касается меня, и я чувствую себя живой. Ощущаю, как бурлит во мне кровь, эмоции. Яркость опять выкручена на сто…
Его движения становятся резче, нетерпеливее, и я задыхаюсь. В желании сбежать или в попытках слиться с ним и стать единым целом?..
Он во мне живет глубоко и сильно. Он пророс, укоренился, пустил корни. Не отпускает.
И я всегда буду выбирать его. Даже если он никогда не выберет меня.
А потом он засыпает. Я слушаю мерное дыхание. Смотрю на его лицо. Нежно касаюсь, обвожу брови, скулы, губы… Он хмурится во сне. Убираю руку, не хочу его будить. Оставляю нежный поцелуй на его губах и встаю.
Двигаюсь тихо, аккуратно. Проверяю карманы его джинс, нахожу телефон. Мой Раевская забрала. Приходится вот так тайком, потому что Ярослав не поддержал бы мою идею однозначно.
На цыпочках направляюсь к двери, медленно нажимаю на ручку. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть, не разбудила ли Ярослава. Сердце лихорадит, в груди стучит безумно, оглушительно. Адреналин перемешан со страхом.
Ярослав продолжает спать, и я тихо покидаю комнату. Иду вдоль коридора до ванной, запираюсь изнутри, включаю воду. Набираю номер Матвея по памяти.
— Ковалевский, — резкий голос.
— Это я, — тихо шепчу в ответ.
— Карина? — тон тут же меняется, в него примешивается беспокойство и облегчение.
— Ты нашел Алену? — спрашиваю сразу же.
— Да.
— Ты забрал ее?
— Еще нет.
Прикрываю глаза. Сердце сковано тисками. Я так надеялась, что Ковалевский уже нашел Аленку, и моя дочь в безопасности.
Все произошло слишком быстро. Вот Раевская звонит мне и говорит, что у нее есть информация, которая поможет спасти Ярослава. Полина хочет помочь.
Я не доверяю Раевской. Мне неизвестны и непонятны ее мотивы. Дочь криминального авторитета. Какие цели она преследует? Но на кону судьба Ярослава. И он Раевской верит. Значит, и я могу?..
Я долго не нахожу себе места, накручиваю себя. Взвешиваю все «за» и «против».
Но я понимаю в какой-то момент явно и однозначно — я не смогу жить спокойно дальше, не узнав того, что хочет мне сказать Раевская.
В итоге не выдерживаю и срываюсь на встречу с ней. Беру с собой Алену, потому что ее не с кем оставить.
Ковалевский, конечно, не запер нас в квартире, у меня есть ключи. Но мы с ним договорились, что я никуда не буду выходить. И даже если вдруг появится такая необходимость, я позвоню, предупрежу.
Я знаю, что около дома дежурит его человек. У меня есть инструкции, как себя вести при самых разных вариантах развития событий.
И я не то, чтобы сильно скрываюсь, когда выхожу из дома. Накидаю на себя капюшон, также как на голову дочери. Мы быстро залезаем с ней в такси.
А потом я даже не успеваю зайти в кафе, потому что нас с Аленкой похищают. Все происходит неминуемо и очень быстро.
Нас долго везут куда-то, потом Раевская заставляет меня отдать дочь. Я целую Аленку в лоб, крепко обнимаю, уговариваю не беспокоиться. Я прошу ее быть смелой и сильной.
Я не плачу, не ругаюсь, не кричу. Я в меньшинстве. В заранее проигрышной позиции. Бороться сейчас — бессмысленно и даже опасно. Я стараюсь сохранять спокойствие, чтобы Алена не испугалась. Делаю все, чтобы дочь подумала, что я скоро за ней приеду и не переживала.
У нее в ушах сережки, подарок Ковалевского, а в них GPS. Матвей позаботился о безопасности Алены с моего разрешения. В том числе потому что я очень переживала, что с Аленкой что-то может случиться.
Навряд ли кто-то решит, что нужно избавиться от маленьких гвоздиков в ушах моей дочери. А значит, Ковалевский ее найдет. И все будет хорошо.
Мне Матвей тоже предлагал носить на себе что-то подобное, но я отказалась. В той, прошлой, спокойной жизни такие меры предосторожности казались ненужными и глупыми. В той моей реальности, до того, как я приехала в Москву, я не могла даже представить, что может произойти что-то подобное.
— Карин, где ты сама? — вырывает меня из воспоминаний голос Ковалевского.