Я никогда не вернусь в ее жизнь. Единственное, на что я могу сейчас надеяться — я успею уехать как можно дальше до того, как со мной что-то случится.
Мотор рычит, и я выжимаю педаль газа, рывком стартуя с места.
В голове кинолента прошлого. Нашего прошлого.
Вот она встречает меня на вокзале в Рязани. Серьезная, красивая. Обтягивающая юбка вырисовывает все изгибы, и я не могу не пялиться. И высокие каблуки, конечно… И я впервые обращаю внимание на женские икры. Изящные, при каждом движении мышцы напрягаются, красиво вырисовываясь. Никогда не фанател от женских икр, а тут залип.
В нашу вторую встречу я зависаю, когда она скидывает свои шпильки перед тем, как ступить босыми ногами на футбольное поле. Она сразу становится какой-то маленькой, невыносимо хрупкой. И я залипаю, смотря, как ее аккуратные пальцы с неожиданно ярким, красным лаком тонут в траве. Почему-то представляю, как офигенно эти ноги смотрелись бы на моих плечах.
А потом меня закручивает в воронку все больше и сильнее. И я уже и сам не понимаю, где заканчивается обычная похоть, азарт и начинаются настоящие чувства.
И да, она была стервой тогда. Колючей стервой. Но меня от этого только сильнее вставляло.
Когда произошел момент того, что все полетело в бездну?
Наверное, тогда, когда я увидела ее после своего боя. Было темно, но мои глаза выхватили ее из толпы и намертво приклеились. Ее абсолютно неуместный событию наряд — узкая юбка, полупрозрачная блузка. Самоуверенный взгляд, вздернутый упрямо подбородок. И у меня впервые перехватило гребаное дыхание. До отключки, до темных мушек перед глазами.
Она выглядела абсолютно чужеродно в том подпольном бойцовском клубе. И она, если уж быть до конца честным, не то, чтобы была в моем вкусе. Я не люблю зануд, у меня не встает на ханжей. Я предпочитаю раскрепощенность и отсутствие необходимости проводить ритуальные конфетно-букетные игры перед тем, как перейти к сексу. Я был достаточно известным футболистом, еще и с офигенным внешностью. Мне не нужно было завоевывать, и мне этого не хотелось, было неинтересно. Скучно. Ради чего — секса? Его и так в моей жизни было навалом.
Но она почему-то зацепила. И я это понял не сразу. Далеко не сразу…
Мне казалось, я еду крышей. Она подтекает, улетает куда-то. Мне до одури ее хотелось. Всю. Чтобы выражение ее глаз поменялось. Чтобы она смотрела на меня не с вызовом, а с желанием. Будто я ее гребаная Вселенная, источник чертового кислорода, нет ничего важнее меня…
Да, я дьявольский эгоист. И я на ней просто свихнулся. Влюбился. Впервые. До одури.
И я ее не забыл. Как бы не убеждал нас обоих в обратном.
Что такое пять лет? Всего лишь миг.
И да, я всегда считал, что любовь — это что-то на сопливом, не для меня. А потом, когда у нас не сложилось, думал, что это гребаное чувство пройдет. Быстро и навсегда. Не прошло.
Иногда мне кажется, что расставание лишь усугубило глубину моих чувств. Тоска по ней проросла во мне корнями и усилила мою зависимость во стократ…
Три часа бесконечной дороги наконец позади, и я паркуюсь перед тюрьмой, где сейчас находится Раевский.
Есть ли другой выход из этой ситуации? Иной путь в нашей истории?
В какой-то момент я даже думал о том, чтобы позвонить Бестужеву. Отец все-таки. Хотя я давно разорвал с ним все связи. Пообещал себе никогда не иметь с Бестужевым ничего общего, но в текущей ситуации не то, чтобы приходилось выбирать.
Позади паркуется черный внедорожник. Люди Шереметьева. Пасли меня всю дорогу от дома Раевских. Контролировали, чтобы не передумал по пути, и все прошло по плану.
На входе привычный досмотр. Мне хочется замедлить время, оттянуть этот решающий момент. Мгновение, когда я буду врать Раевскому в глаза. И мне почему-то кажется, он поймет все сразу. Дело не в том, что я выдам как-то свои эмоции, просто Федор Раевский — матерый волк.
Может, сказать ему обо всем прямо?
Что его дочь — тот самый крот, который когда-то помог засадить его в тюрьму. Полина именно та, кого он просил меня найти. Что она заодно с Шереметьевым, и они оба не хотят, чтобы он вышел на свободу.
Как отреагирует Раевский? И что будет в таком случае с Кариной и моей дочерью?
Нет, нельзя так рисковать. Их жизнь и безопасность я не могу ставить не кон.
— Рановато, — звучит знакомый голос, как только я вхожу в комнату для встреч.
Я смотрю на Федора Раевского. Лысый, крупный, мышцы перекатываются на руках, черты лица жесткие. Я знаю, что он не агнец, и не то, чтобы я к нему питаю какие-то особенно теплые чувства. Но я его уважаю. И я не планировал играть против него.