— Есть новости.
Раевский вскидывает вопросительно бровь.
Последний шанс, чтобы передумать. Не делать того, что ждет Шереметьев. Не подставлять Раевского. Федор, как только поймет, что я сделал, не будет церемониться и просить объяснений. Он принимает решения резко, бескомпромиссно и сокрушительно.
Единственная причина, почему я должен действовать так, как меня проинструктировала Полина — это Карина и Алена.
Но я ведь эгоист? И я с Кариной попрощался. Я все равно не собираюсь никогда больше видеться. А значит, мне придется видеть разочарование в ее ранимом взгляде…
И я знаю, уверен, что Раевская не настолько отшибленная. Она не допустит, чтобы с ними действительно что-то случилось.
И тогда я вероятно спасу свою шкуру. Раевский все еще будет за меня, а он — это мощь и власть. Но одновременно со спасением, я останусь с ним повязан. Не вырвусь. Как сказала Полина? В мир Раевского есть вход, но нет выхода.
Последний шанс принять правильное решение.
Только вот, в чем состоит это «правильно»?
В том, чтобы выбрать себя или тех, кто мне дорог?
Сейчас — единственная возможность спастись…
Важна ли цена для такого циника, которым я стал за предыдущие годы?
Любовь прошла… растворилась… исчезла…
Ложь.
Чувства никуда не делись. Но это не имеет значения.
Тюрьма взрастила во мне жестокость. Убила ту слабую часть меня, которая хотела к ее ногам положить весь чертов мир…
Тюрьма сделала из меня еще большего эгоиста. Потому что тут я постоянно боролся за себя против всех.
— Долго будем играть в гляделки, Дорохов? — вырывает меня из размышлений грубый голос Раевского. — Чай не девочки. Говори, зачем пришел.
И это мой последний шанс, чтобы поступить правильно.
Спасти себя.
Или подписать смертный приговор…
___
P.S. Спасибо за ожидание, дорогие мои. Финал истории для меня эмоционально сложный. И эта глава от Ярослава изначально не планировалась, но неожиданно Ярослав захотел еще немного открыть нам своих мыслей...
Глава 38. Самая темная ночь
Почему природа задумана так, что есть рассвет и закат? Почему они бесконечно сменяют друг друга?
В этом наверняка существует какой-то правильный, экзистенциальный смысл — даже после самой темной ночи ведь наступает рассвет…
И я его ждала. Этот проклятый рассвет. С мольбой.
Потому что в тот миг, когда я узнала, что Ярослав Дорохов умер, наступила она — самая темная ночь. Тучи сгустились, и вокруг не видно ничего. Лишь тьма. Бесконечная. Беспросветная.
И лишь одна надежда — на рассвет. Он ведь обязан случиться?..
Я не хочу верить. Мечтаю стереть себе память и не знать…
Я отрицаю. Я кричу. Как будто от громкости моего крика и упрямства в этом безумном отрицании что-то может измениться.
Чем сильнее я буду сопротивляться, тем больше вероятность, что это все неправда, дурной сон…
Сейчас я проснусь — и он будет рядом. Смотреть на меня своими невыносимо янтарными глазами, в которых так легко утонуть, пропасть без вести…
«Мы найдем друг друга. Даже если не в этой жизни, то в тысячах других…»
Но как дождаться — этой следующей жизни?
Как дожить эту, зная, что его больше нет?
— Это ты! Ты во всем виноват! — кричу, обезумев, Ковалевскому.
Он терпит мои пощечины. Молча и упрямо.
Мне даже хочется, чтобы он ответил на мою агрессию хоть как-то. Может быть, тогда станет хоть немного легче…
Я желаю, чтобы все вокруг горело и полыхало, отражая то безумие, что творится со мной…
Мне тошно от того, что Ковалевский вот такой — гранитный, бронебойный. Живой и здоровый передо мной. Предатель. Если бы не он…
Я впервые узнаю, что боль бывает разная. Глубокая, губительная, беспросветная, душащая…
У нее тысячи полутонов. Один безумнее другого.
И она бывает такой разной одновременно. В одну секунду с разных сторон в тебя впивается миллионы игл. Нет ни одного живого места ни на твоем теле, ни в твоей душе. И тебя разрывает от этого безумия…
— Выпей, — звучит требовательный голос Ковалевского.
— Нет! — и я отталкиваю рукой бокал.
— Выпей! — рычит с угрозой.
— Нет! — кричу еще громче и злее.
И он жестко удерживает мое лицо, причиняя боль, никак не реагируя на мои злые слова, вливает в рот что-то горькое и травяное. А потом я наконец засыпаю и мне становится легче. Ненадолго…
Боль. Она как разъедающий нутро яд. Я чувствую, как она выжигает внутренности. И было бы легче, если бы она утихала хотя бы ненадолго. Давала передышку…
Но она мучает. Бесконечно истязает меня…
Я знаю немного. Недостаточно.
Утром Дорохов ушел. Сел в машину и уехал. Через несколько часов Раевская объявила, что я свободна. За мной приехал Ковалевский. В машине с Матвеем уже сидела моя дочь. Немного встревоженная, но живая и здоровая.