Я была адски зла на Матвея. Практически до состояния глухой ненависти. Но в тот момент, когда я его увидела, вместо обвинений, я попросила лишь об одном.
— Спаси его. Я прошу тебя. Пусть он будет жив. Это все, о чем я тебя прошу.
Страх за жизнь Ярослава проник в меня, сжал все мое нутро жесткими щупальцами. Я почему-то точно знала, что Ярослав, оказавшись внутри бушующего огня, не сможет легко выйти из этой истории.
А на следующий день из интернета я узнала, что Ярослав умер. Я просто мониторила информацию обо всех в надежде узнать важные новости. Это создавало мнимую иллюзию контроля ситуации… Помогало не сойти с ума.
Когда я увидела новость про Ярослава, я не поверила. Я читала и читала, раз за разом, и не могла осмыслить, понять, принять. До сих пор не могу.
Его сбила машина, и преступник скрылся с места ДТП. Он был жив, когда его привезли в больницу, но умер в реанимации.
И тогда я по-настоящему возненавидела Ковалевского. Наверное, мне нужно было кого-то объявить виноватым в тот момент, а он лучше всего подходил на эту незавидную роль.
Я проклинала его. Я пыталась уйти, но он не отпускал. Отвез Алену к Лоре, а меня…
Это, пожалуй, было бы смешно, если бы не было так грустно. Он отправил меня в ту самую психбольницу, в которой когда-то запер меня Архипов. Потому что я пыталась покончить с собой. Но нет, я не пыталась умереть. Просто таблетки не помогали, и я выпила практически целый пузырек… Чтобы ненадолго отрубиться, забыть, перестать думать и чувствовать…
Он пытается мне помочь. Мне надо прийти в себя. Жизнь продолжается…
Вот что повторял мне раз за разом Ковалевский. Он говорил еще что-то, но я старалась его не слушать.
Мне было ненавистно — его лицо и голос.
Он ничего не понимает. Ничего…
Я чувствую себя внезапно осиротевшей. Так, будто осталась совершенно одна в этом мире. Словно ничего больше не имеет значения…
— Миша ждет тебя в Крыму. Мы поедем завтра.
Врач сказал, что смена обстановки должна мне помочь. Я достаточно стабильна, чтобы куда-то уехать. И вот теперь Ковалевский пытается меня отправить к морю, к детям…
— Нет! — отрицательно кручу головой.
— Карин…
И я смотрю в карие глаза когда-то бывшие родными. Мне всегда становилось тепло и уютно, когда я смотрела в них. А сейчас — все наоборот.
Мне нравится идея поехать к морю. Мне не нравится, что рядом будет он…
— Я поеду сама. Без тебя, — говорю резко.
Карие глаза Ковалевского недовольно сужаются.
— Карин…
— Без тебя!
И он еще делает несколько попыток поспорить, но в итоге соглашается.
— Карин, ты ведь знаешь, что я никогда бы не допустил, чтобы с тобой или детьми что-то случилось?
Мне хочется истерично засмеяться. Он пытается себя обелить. Что-то объяснить. Это так ему несвойственно, и я бы в другой ситуации удивилась. Но сейчас мне все равно.
Всего его слова теперь ни к чему. Поздно. Незачем.
— С нами «что-то» случилось, Ковалевский, — говорю отрывисто. — И ты не просто это допустил, это произошло из-за тебя.
В моем искаженном злостью сознании все теперь приобретает другие оттенки и мотивы.
Вот, Ковалевский рассказывает мне о том, что Ярослав вышел из тюрьмы. Я бы об этом не узнала в тот момент. Я перестала писать письма, приезжать в тюрьму. И я даже не подозревала, что его отпустят через пять лет…
Прошло бы еще три года и может быть, даже зная, что Ярослав вот-вот должен выйти из тюрьмы, я бы уже отпустила и не стала бы делать попыток с ним поговорить. Кто знает, как было бы…
Но Ковалевский задал собственное направление моей истории.
А дальше — сговор Ковалевского с Шереметьевым. Матвей пытался мне объяснить. Что Шереметьев, в отличие от Раевского, планирует заниматься только легальным бизнесом. Что Раевский, помимо воровства дорогих побрякушек, был связан с наркотиками, оружием и бог знает с чем еще.
Дорохов отправился к Раевскому с условием того, что тот выдаст место хранения общака. Некий котел, где он спрятал все награбленное прежде, чем его загребли. И там же должен был храниться компромат на тех, с кем якобы работал Раевский.
Шереметьеву нужна была власть, и он планировал ее получить, завладев общаком. После того, как Раевский сдал бы местонахождение общих денег, все сторонники Федора отвернулись бы от него. Раевский, конечно, был весомым лидером, но именно бесчисленные богатства общака являлись внушительным рычагом его власти.
А Ковалевскому в конечном счете нужен был не сам Раевский или Шереметьев, а тот компромат на торговцев наркотиками и оружием, который хранился вместе с общаком.