Я должна думать о своих детях. Мне пора перестать жалеть себя и действительно нужно жить дальше. Только вот как?
Почему-то мне невыносима сама мысль о том, чтобы вернуться в Калининград. Здесь, в Крыму, я нашла свое убежище. И покидать его слишком страшно.
— Он едет сюда, — вдруг вырывает меня из мыслей голос Симы.
Я не сразу понимаю, о чем она говорит. Смотрю на нее. Она разглядывает меня с какой-то особой внимательностью, встревоженно.
— Хочет поговорить.
О чем? Зачем?
Я отворачиваюсь, не желая, чтобы Сима считала по моему лицу все эмоции. Начинаю злиться. Мне кажется, Ковалевский едет, чтобы вырвать меня из моего безопасного кокона. Заставить вернуться в Калининград или в Москву… Надавить, чтобы я приняла какое-то решение и перестала прятать голову в песок. Я не хочу. И видеть его не желаю.
Мы с ним не общались толком все это время. Не встречались. Он для меня все еще враг. Хотя такой агрессии, как несколько месяцев назад, по отношению к нему у меня уже нет. Но той слепой веры в него тоже больше не существует.
Он чужой. Мне от него теперь холодно и зябко. Он больше не моя опора. И простить невозможно.
Так бывает — когда веришь в человека, а потом он не оправдывает твоих надежд. И между вами навсегда образуется пропасть.
— Когда он приедет? — спрашиваю, смотря невидящим взглядом на море.
— Я не уточняла. Но думаю, не раньше, чем через дней пять.
Пять дней. Слишком быстро. Он еще не приехал, но я чувствую, как его будущий приезд все ускоряет.
Как мое убежище медленно начинает ломаться и рушиться…
Глава 40. По воле судьбы…
Ковалевский. Совсем не изменился.
Я кутаюсь сильнее в кофту, прячу холодные руки. Пытаюсь отыскать в себе что-то. То, что было раньше. Я чувствовала к нему что-то. Глубокое и правильное. Нужное. А теперь… как-то пусто. Он будто незнакомец. Мы словно чужие.
— Не скучала? — вздергивает иронично бровь.
Я отворачиваюсь. Видимо, мои эмоции чересчур легко читаются на лице. А я не хочу больше перед ним быть открытой книгой.
Я чувствую, как он встает сзади. Слишком близко.
— А я вот… скучал, — неожиданное признание.
Я жмурюсь. Зачем он это делает? Для чего говорит?
— Ты меня ненавидишь? — резко спрашивает.
Я молчу. Смотрю невидящим взглядом вдаль.
Ненавижу ли я Ковалевского? Сложно сказать.
Он вдруг берет меня за плечи и разворачивает к себе. Впивается настойчивым взглядом в мое лицо.
Наверное, он тоже это чувствует. Какой-то промозглый холод между нами.
— Скажи хоть что-нибудь, — требует.
Я смотрю в глаза цвета шоколада. В них что-то вязкое и уязвимое. Непривычное. Мне кажется, я никогда не видела Ковалевского таким.
Я хочу отвернуться, увеличить дистанцию между нами, но Ковалевский не позволяет. Он выше, больше, сильнее.
— Давай нормально поговорим, Карин.
Мне хочется засмеяться. Ковалевский предлагает поговорить? Это что-то за гранью фантастики. Где-то начался конец света?
Я равнодушно смотрю в его глаза. Не хочу разговоров. Они ни к чему. Хоть какие-то слова смогут изменить прошлое? Хоть что-то сказанное им может принести мне облегчение?
— Отпусти, — говорю тихо и твердо.
И он отпускает. Делает шаг назад, увеличивая между нами расстояние.
— Ты не можешь винить меня во всем случившемся.
Я зависаю. Это так на него не похоже — говорить что-то подобное.
— Разве? — я смотрю колючим взглядом. — Если бы я тогда рассказала всю правду Ярославу, он бы не сел в тюрьму. Но из-за тебя, я стала пешкой в игре Бестужева. И если бы ты не сказал мне о том, что Ярослав вышел из тюрьмы, я бы не приехала в Москву. Всего этого бы не было. Он был бы жив. Перечислить тебе все бесчисленные «если бы», в которых ты — главный герой?
Я, скорее, чувствую, а не вижу, как часть напряжения покидает его тело. Он будто до этого не знал, как себя со мной вести. Словно я была неведомым, неизученным зверьком. Возможно, безобидным, а может быть, смертельно опасным.
Мне хочется рассмеяться. Даже эта нелепая попытка оправдаться с его стороны — это лишь способ вывести меня на эмоции? В нем самом есть чувства? Настоящие, не наигранные? Он хоть иногда делает или говорит что-то по наитию, а не с продуманным умыслом?
— Я просто делал свою работу.
Я горько усмехаюсь. Он думает, это что-то мне объясняет? Он предполагает, что преданность работе, обеляет как-то его в моих глазах?
— Вот только, делая свою работу, ты разрушил мою жизнь.
И я смотрю в его глаза. Прямо, обнаженно. Чтобы он увидел весь тот ад, что творится во мне.
Все его слова — бессмысленны. Это все не имеет значения. Есть последствия. Реальность.