— Что я смогу сделать для тебя, Карин?
Его голос звучит глухо, сипло.
— Ничего, Ковалевский. Ты разве можешь его оживить? Можешь, повернуть время вспять, чтобы всего этого с нами не случалось?
Он молчит. Я смотрю в его глаза и думаю о том, что, наверное, ему сейчас тоже больно. Не так как мне, по-своему. Но меня это не цепляет. Потому что он и правда виноват. И может быть, его вина не так сильна и глубока, как я ее ощущаю, но она все равно существует.
— А знаешь… Ты можешь сделать кое-что, — голос мой становится грубее. — Исчезнуть из моей жизни навсегда.
И я резко встаю и ухожу прочь, к морю. Там, где бушуют беспокойные волны. Пустота внутри становится почему-то только шире и сильнее.
Я сказала это не для того, чтобы сделать ему больнее. Я хочу поставить точку. Желаю, чтобы он больше не был частью моей жизни.
— Если ты этого хочешь, я исчезну. Но перед этим кое-что попрошу тебя сделать.
Я оборачиваюсь, пронзая Ковалевского резким взглядом.
Я не желаю, чтобы он ставил условия. Торговался со мной.
— А ты не можешь просто сделать так, как я прошу? Без условий? Есть в тебе хоть что-то святое, Ковалевский?
Желваки на его скулах дергаются.
— Мы съездим в одно место. Это все, о чем я тебя попрошу. А потом, если ты так этого хочешь, ты никогда больше меня не увидишь.
Я разглядывая Ковалевского, пытаясь понять, что он хочет. Очередная его странная игра? Он надеется таким непонятным образом завоевать опять мое доверие? Глупо и бессмысленно.
Мне хочется отказаться. Накричать. Прогнать. Но проходит минута, другая, и я вместо того, чтобы спорить, почему-то соглашаюсь. Может быть, потому что понимаю, что легче сделать так, как он просит, чем избавиться от него.
Мы выезжаем ранним утром. Ковалевский не говорит, куда именно мы направляемся. Но едем мы долго, целый день. По дороге несколько раз останавливаемся на заправках, чтобы купить кофе и еду.
Я в пути засыпаю, Ковалевский все время за рулем. Я не задаю вопросов. Не хочу слышать его голос. Я еду с ним лишь для того, чтобы потом он выполнил свое обещание и навсегда исчез из моей жизни. И я воспринимаю эту поездку, как акт прощания.
Когда уже прилично темнеет, Ковалевский наконец тормозит в каком-то незнакомом спальном районе. Фонари подсвечивают пустынные улицы.
— Мы приехали?
— Да.
Смотрю на Ковалевского. Хмурая складка между бровей, напряженный взгляд.
— Зачем мы сюда приехали?
— Я даже не подозревал, — говорит он как-то невпопад.
— О чем ты?
— Я не думал, что ты его так сильно любишь.
Отворачиваюсь, смотрю в лобовое. О своих чувствах я говорить не хочу. Это как будто расковыривать кровоточащую рану.
— Почему он? — спрашивает Ковалевский.
— Хочешь спросить — почему не ты? — с иронией выдаю.
— Пусть так. Ответь.
Это мне напоминает о нашем разговоре из прошлого. Тогда он спрашивал что-то похожее. Другими словами, но о том же.
«И зачем все это нужно, принцесса?»
Времени прошло много с того разговора. Событий немерено. А ответ мой по существу не поменялся.
— Неправильная постановка вопроса. Вопрос не в «почему». Просто так случилось. По воле судьбы, по велению сердца. Не важны причины.
— И ты бы не хотела все изменить?
Не встречать никогда Ярослава? Не любить? Я не могу себе это представить, вообразить. И я не хочу так.
Я смотрю во внимательные глаза Ковалевского.
— Нет, все изменить я не хочу. Лишь одно обстоятельство — я хочу, чтобы он был жив.
Сосредоточенный, напряженный взгляд Матвея.
Зачем мы сюда приехали? Почему он задает эти вопросы?
— Я обещал ему, что ты никогда об этом не узнаешь, — говорит он неожиданно.
И я сразу понимаю, о ком речь. О Ярославе.
Дыхание перехватывает, легкие сжимаются.
Что это значит?
— После аварии он попал в больницу. И мы сразу объявили его мертвым, чтобы избежать повторных покушений.
— Что это значит? — вслух проговариваю вопрос, который навязчиво крутится в моей голове.
Секунда тишины. И меня буквально разрывает от напряжения и ожидания.
— Он жив, Карин.
И все внутри взрывается бушующим, ослепляющим фейерверком…
Глава 41. Глупо и невыносимо
Эта лестница… она бесконечная. Каждый шаг дается как-то сложно, через усилие. Я не бегу, иду медленно. Наверное, потому что боюсь. Вдруг это все окажется неправдой? Сном? Безумным вымыслом моего измученного тоской сознания?
Каждый мой шаг сейчас наполнен смыслом, ожиданием, надеждой…
Он жив…
Обычная, черная, металлическая дверь. И подъезд простой. Это для меня как насмешка судьбы. Он просто продолжал жить в самом обыденном месте обычной жизнью…