Ухожу. Прочь. От него. От себя той, которая как-то глупо и невыносимо глубоко его любила…
___
P.S. Вы как там, дорогие мои? Признайтесь честно, понимаете, почему Ярослав так себя ведет? Одобряете его действия? Верите, что они с Кариной все-таки будут вместе?
Глава 42. Ярослав
Вдох, выдох. Легкие горят от непривычки, хотя раньше бег был обычной рутиной. Тело отвыкло, не подготовлено к таким нагрузкам. Ноги налиты свинцом. Но я упрямо заставляю себя двигаться и равномерно дышать.
В наушниках грохочет музыка. Тяжелый рок. Громкие аккорды практически глушит все ненужный мысли в голове.
Я резко торможу, когда передо мной вырастает фигура моего лечащего. Вижу, как двигается его рот, как хмурятся брови. Он явно сейчас меня отчитывает, но громкие басы глушат все посторонние звуки. Выдергиваю один наушник, вздергиваю бровь.
— Спокойно, док. Нервные клетки, говорят, не восстанавливаются.
Давид Рамзанович хмурит свои суровые брови еще сильнее, выражая глубокую степень недовольства.
— Дорохов, перенапряжение ухудшает динамику восстановления. Я тебе это говорил уже сто раз.
— Док, я бежал со скоростью черепахи.
— И что мне с тобой делать? — устало вздыхает в ответ, смотрит на наручные часы. — Через десять минут у тебя физиотерапия, не опоздай.
Киваю и иду дальше по дорожке медленным шагом. Ноги горят и, кажется, вот-вот перестанут меня держать.
Вместо того, чтобы пойти сразу к главному ходу, иду в другую сторону, в курилку. Скамейка манит, но я подпираю плечом забор и прикуриваю. Не хочу делать себе поблажек. Да и боюсь, если сяду, не смогу потом подняться, ноги еле держат. А дашь им сейчас расслабление, и потом фиг отскребешь себя от этой скамейки.
Потребовалось пять месяцев, чтобы я встал. И еще несколько месяцев, чтобы начал передвигаться более-менее уверенно. В общем сложности прошло семь месяцев с момента аварии. Целая чертова вечность…
Такой вот был прощальный подарок от Раевского.
Я сказал Раевскому правду. Про его дочь, про Шереметьева. Про то, что на меня давят, угрожая Карине и Алене. Я попросил его о помощи.
Во-первых, я был уверен, что никогда Раевский не поверит в эту дурацкую историю, которую Шереметьев просил меня ему скормить.
Во-вторых, даже если поверит, он не тот человек, который тут же, не раздумывая, ничего не проверяя, сразу начнет делать то, что ему сказали. Нет, вероятней он через своих людей все перепроверит, выйдет самостоятельно на связь с Шереметьевым. Однозначно, он не будет через меня или через третьих лиц решать вопросы с Шереметьевым. Особенно, когда дело касается его дочери и важной информации о месте хранения общака.
— Ты правильно сделал, что рассказал мне, — ровно и спокойно говорит Раевский, выдыхая густое облако дыма.
Курить в комнате для встреч, конечно же, запрещено, но у Раевского особые преференции.
Раевский пообещал помочь. Он сказал, что мы назовем Шереметьеву место, и там даже будут деньги. Это на какое-то время всех запутает, позволит мне забрать Карину, Алену, отвезти их в безопасное место до того, как Шереметьев все поймет.
План звучал хлипко. И все происходящее не вызывало доверия. Но других вариантов не было.
Как только я вышел от Раевского, тут же передал всю информацию его дочери. Сказал, что я сейчас приеду за Кариной и заберу ее. Да вот только я не успел даже доехать обратно до дома Раевских. По пути в меня влетела машина, а дальше — темнота и пропасть.
Очнулся уже в больнице. Белый потолок, пищащая аппаратура. И ненавистное лицо Ковалевского.
— Карина с Аленой в безопасности, — спокойный голос Ковалевского.
— С тобой они не в безопасности, — хрипло и агрессивно.
— А с кем в безопасности? С тобой? — с сарказмом в ответ.
Ковалевский поставил меня перед фактом. Я мертв. Для всех.
Чтобы Раевский меня не добил. Чтобы не решил мстить через Карину и Алену. К тому же Раевский сбежал из тюрьмы, а это все осложняло.
Шереметьев был уверен, что покушение на меня произошло неспроста. Возможно, я знаю больше, чем говорю, и Раевский захотел меня из-за этого убрать. А может быть, я все также остаюсь приближенным к Федору, и тот просто таким способом отводит от меня подозрения. В общем, Шереметьев был так или иначе уверен, что я — возможный ключ к тому, чтобы выйти на Раевского, а значит, покой мне может только сниться.
— А ты разве ни за одно с Шереметьевым? — скептически смотрю на Ковалевского.
Почему он решил вывести меня из игры? Почему верит, что я ничего не знаю? Для чего печется о моей судьбе? Он ведь вроде был в одной упряжке с Шереметьевым…