— Я сам по себе, — отрывисто и грубо.
— А Карина?
Я не формулирую вопрос полностью, но Ковалевский меня и так понимает.
— Для нее ты тоже мертв. И так будет лучше для всех.
И все внутри меня горит и сопротивляется этому постороннему, навязанному решению. Но уже в тот момент я знаю, что не смогу ходить. Возможно, никогда.
Врач говорил, что нельзя ничего прогнозировать со стопроцентной точностью. Надо смотреть, как организм восстанавливается, как проходит реабилитация.
Я, честно говоря, улетел вообще в тот момент в какое-то коматозное и потерянное состояние. Я ничего не хотел. И жить тоже больше не желал.
Зачем? Для чего? Ради кого?
И первые несколько месяцев после аварии были в тумане. Как только мое состояние стало достаточно стабильным, я выписался из больнички, снял какую-то задрипанную квартиру и буквально похоронил себя заживо.
Бухал, спал в те редкие моменты, когда не мучался от бессонницы. Я не верил, что снова смогу ходить. И не понимал в общем-то, а зачем мне вставать? Чем я буду заниматься?
Когда-то я был профессиональным футболистом, но это давно в прошлом. Потом занимался боями, но и этого мне больше не светит. Ковалевский предупредил, что мне надо быть тише воды, ниже травы. А значит, ничего публичного, громкого, скандального и заметного. Я могу тихо доживать свою жизнь в какой-нибудь глубинке. В Москву, по словам Ковалевского, мне лучше тоже не возвращаться никогда.
Вот такая вот получилась история моей жизни. Вроде всего тридцать, а уже не понимаю, зачем и для чего дальше жить.
А потом пришла она. Ударной волной ударив по мне. И я прогнал…
Потому что невыносимо. Глаза ее, которые смотрят с жалостью. Голос болезненно надломленный. Растерянность, ужас, неверие. Калейдоскоп эмоций, которые я не хочу видеть. Мне унизительно. Мне колко. Мне плохо от ее присутствия.
Она уходит, и мне кажется, что я буквально перестаю дышать. Грудную клетку будто разрывает в мясо. И ее глаза, полные слез и боли, не отпускают, преследуют.
А на следующий день я возвращаюсь в больничку. Иду на гребаную физиотерапию, начинаю заниматься ЛФК. Потому что я больше не мертв. Я вновь жив. Наполовину, но все же.
Она теперь знает, что я живой. Я вновь существую в этой реальности. И это как-то странно все меняет.
И вот, спустя долгое время я вновь хожу. Все еще периодически прихрамываю, не могу долго стоять, ходить, еле бегаю. Но больше не сижу в инвалидном кресле, а это главное.
Я уже давно могу не находиться круглосуточно в больничке, но мне тупо некуда идти, а здесь уже как-то привычно. Хотя пора возвращаться в реальность. Как-то продолжать жизнь. Я это понимаю, но продолжаю оттягивать этот момент. Благо у меня было достаточно денег, чтобы не работать все это время, но пора чем-то заняться.
После того как вышел из тюрьмы, я думал уйти в бойцовский бизнес. Через знакомого вышел на владельца бойцовского клуба. Он согласился рассказать, как строится бизнес, позволить изучить все изнутри. Я хотел зайти в бизнес или партнером, или открыть собственное дело. А потом все закрутилось и стало уже не до этого. А теперь как-то и не тянет в это направление. Может быть, потому что я навряд ли когда-нибудь смогу полноценно драться. Док предупредил, что резкие падения, сильные физические нагрузки противопоказаны. И как заниматься бойцовским бизнесом в таком случае? Только чувствовать постоянно свою неполноценность.
После физиотерапии ужинаю в местной столовой. Кормят здесь просто, но вкусно. Потом иду в свой номер. Рядом с больницей стоит специальный отель для тех, кто проходит лечение. В комнате уже собрана сумка. Вещей у меня немного.
Выхожу на балкон, чиркаю зажигалкой.
Завтра я буду в Москве. У моей дочери День Рождения. Ей исполнится пять лет.
Ковалевский, конечно, не одобрит того, что я планирую сделать. Но, в конце концов, это он когда-то собственнолично рассказал Карине, что я жив…
Я хочу поздравить свою дочь. Сам. Лично.
И увидеть Карину…
Она счастлива? Разлюбила? Забыла? Ненавидит?
Наверное, я не имею права бередить ее душу своим появлением.
Это был долгий спор с самим собой. И голос рациональности и адекватности в итоге проиграл…
Глава 43. Ярослав
Я стою перед подъездом и курю уже третью сигарету подряд. Пытаюсь прикинуть, где могут быть ее окна. Я, честно говоря, понятия не имею, на какую сторону они выходят, но эти глупые математические расчеты немного успокаивают.
Выкидываю сигарету, поднимаю со скамейки два букета — один для Карины, второй для дочери. В другую руку беру огромный пакет. В пакете разные игрушки, я не мог определиться, что Алене понравится.