Я знаю о том, где Карина живет, чем занимается с того момента, как встал на ноги. Немного денег, старых связей, и я узнал, где ее искать. Она теперь живет в Москве. Работает с Гаврилиным в футбольном клубе. Миша, ее сын, начал играть в Динамо. Ее жизнь со стороны как на картинке.
Как только ноги начали достаточно слушаться, чтобы сесть за руль, я приехал в Москву, к ней. Чтобы увидеть.
Больничка, в которой я прописался, находилась в пяти часах езды. Мой док, когда узнал, что я столько времени провел за рулем, готов был меня прибить. Опять запускал свою любимую пластинку про последствия перенапряжения мышц. Ездить часто на такое расстояние был не вариант, но несколько раз я все-таки приезжал.
Я наблюдал за ней. Наверное, я надеялся увидеть, что я ей нужен, что она скучает. Но она жила дальше — улыбалась, строила карьеру, воспитывала детей.
Жизнь продолжается. Без тебя и с тобой. Без разницы. Вот такая суровая правда жизни.
Но вопреки этому внутри меня все равно поселилось яростное ощущение — она может жить без меня, но я не хочу без нее.
Я не могу пропустить взросление своей дочери. Я желаю быть рядом. Я так долго после тюрьмы считал себя недостойным, не имеющим права, что сейчас все внутри меня взбунтовалась.
Да, я, черт возьми, неидеальный! Характер дурной, взрывной, упрямый. Да, я отсидел в тюрьме пять лет. И я вообще не завидная партия для такой принцессы как Карина. Но… мне плевать.
Я практически умер. Лишился возможности ходить. И вот — я вновь живой. И что-то внутри меня щелкнуло.
Она вероятно меня больше не любит. Мы с ней вообще не говорили о любви после того; как я вышел из тюрьмы. Точнее говорил лишь я — об обратном. Что нет больше во мне чувств к ней. Ложь, в которую мне хотелось самого себя убедить. Потому что проще признаться себе в том, что она не важна, чем надеяться на что-то несбыточное.
Она не говорила о любви. Но сказала, что ждала. И меня это все путало и крутило. Она такая, потому что чувствует вину? Или потому что действительно искренне я нужен?
И эта тупая игра в «или» слишком сводит с ума. А после тюрьмы я стал иначе смотреть на жизнь. Слишком цинично, ожидая всегда, скорее, негативный сценарий развития событий.
И сегодня я вдруг отчаянно хочу ей признаться в том, что рвет меня на части. Я в этом нуждаюсь…
Не факт, что я смогу выразить реальными словами все безумие, что полыхает у меня внутри, но она как-то неведомо понимала меня всегда лучше. Лучше, чем другие, чем я сам. Видела за моими пустыми, громкими словами правду, которую я не готов был иной раз признать.
И я бы мог не усложнять. Оставить ее в покое. Но я ведь гребаный эгоист. Именно поэтому я стою сейчас под ее окнами, психую, дергаюсь, волнуюсь как пацан, но упрямо собираюсь подняться и увидеть ее.
Не помню, когда последний раз чувствовал себя таким взволнованным как сейчас.
Что она сделает? Что скажет? Прогонит?
Плевать! Мне кажется, если я не поднимусь сейчас, меня разорвет на части.
А если все-таки будет погонять, я уйду? Исчезну и больше не вернусь?
Но Карина не я. У нее какие-то свои неведомые, фантастические компасы внутри. И про Аленку она мне упрямо рассказала, не утаила, потому что для нее именно так правильно.
Перед дверью замираю в нерешительности. Руки заняты, до звонка не дотянуться. Перекидываю букеты в руку с пакетом и нажимаю на звонок.
Сердце, по ощущениям, сейчас буквально выпрыгнет из груди.
Дверь распахивается. И я ловлю в фокус ее улыбающееся лицо. Сердце рваным стуком протыкает грудную клетку и болезненно сжимается. Но выражение лица быстро меняется, как только она понимает, кто перед ней.
Мы замираем, разглядывая друг друга. Она красивая. Волосы собраны наверх, открывая резкую линию подбородка, скул. Глаза подведены, и это делает их больше и выразительнее. На ней шелковое платье, и я невольно ловлю в фокус заострившиеся соски. Тонкая ткань не скрывает, что она без бюстгальтера, а холодный воздух из подъезда делает свое дело. Я стараюсь поднять взгляд и не пялиться, сосредоточиться на ее серьезном лице. Но все равно чувствую, как жаркая волна проносится по телу, ударяя прямиком в пах.
Надо что-нибудь сказать. Как-то объяснить свое неожиданное вторжение. Сказать что-то такое, что ее обезоружит и не позволит меня прогнать. Но я почему-то не могу вымолвить ни звука и тупо пялюсь на нее.
Мне кажется, мы не виделись целую вечность. Сейчас, когда я пришел сам, я почему-то ощущаю ее близость по-другому. Раньше при каждой семье нашей встрече я пытался всегда как можно быстрее отдалиться, увеличить дистанцию. Сейчас наоборот — я жадно не могу надышаться близостью и не хочу уходить.