И в голове вертятся тысяча фраз, но почему-то я говорю одну. Самую важную.
— Чтобы никогда больше не уходить.
Глава 44. Ярослав
Я чувствую себя впервые хорошо с того момента, когда оставил Карину в доме Раевских и уехал. А может, впервые со дня, когда вышел из тюрьмы. Хотя нет — надо заглядывать еще дальше. В те времена, когда я поняла, что она ко мне небезразлична. Столько всего с нами потом произошло…
Ключевое, что сейчас изменилось — впервые после тюрьмы я больше не чувствую, что обязан отталкивать. Я не ощущаю в себе злости.
Мне сложно до конца понять свои эмоции и уж тем более их объяснить. Это вообще все не моей части. Что-то по мне поменялось за последние месяцы. Переосмыслилось.
Гости разошлись, дети уснули. Карина наводит порядок на кухне — загружает посудомойку, убирает все на свои места. Я сижу за столом и слежу за ее действиями. Не могу заставить себя выпустить ее из зоны видимости ни на секунду.
За весь вечер мы не сказали друг другу и пары слов, но важно другое — она не прогнала. И возможно, это просто ее вежливость, правильность, воспитание. Нежелание устраивать скандал на празднике дочери. И вот, сейчас, ее терпение лопнет, и она все-таки попросит меня исчезнуть из их жизни.
Я бы ее понял, попроси она о таком. Но она молчит, и я боюсь нарушить эту тишину. Вокруг как будто минное поле — одно резкое движение или лишнее слово, и все вокруг взорвется к чертям.
Я знаю, что все запутанно, неоднозначно, нестабильно. Что я перед ней виноват и нам о многом надо поговорить. Я все знаю. Меня это грызет и тревожит. Ее напряжение, боль мучают меня. У нас все сложно. И это сложно склеить и починить. Но мне все равно до тупости хорошо. От того, что она наконец рядом…
Хорошо, потому что я вдруг чувствую, что мне больше никуда не надо. Я там, где должен быть. Во мне внутри больше нет борьбы, сопротивления.
Не знаю, когда все поменялось. Наверное, в тот день, когда она ко мне пришла и увидела, что я инвалид. Что-то щелкнуло внутри, заболело слишком невыносимо. А потом был разговор с Ковалевским. В какой-то степени определяющий.
— Зачем ты ее привел? — резко и агрессивно спрашиваю Ковалевского.
Он сидит на подоконнике вполоборота. Спокойно курит.
Он соизволил ко мне приехать только через несколько недель после того, как привез Карину. Не знаю, может быть, ждал, что я остыну. Но я все еще как пороховая бочка.
Мне не нравится быть ведомым, я не желаю быть во власти решений Ковалевского. Без объяснений, без предупреждений. Я не хотел, чтобы Карина видела меня таким. И он не имел никакого, черт возьми, права!
— А ты как думаешь? — звучит лаконичный ответ.
Я криво усмехаюсь. Ковалевский непробиваемый. Всегда.
— Я не буду гадать, — говорю раздраженно.
Ковалевский делает затяг. Молчит. И мне кажется, уже и вовсе не ответит, не объяснит. И тогда мне кажется, я психану.
— Просто она умерла вслед за тобой.
Я зависаю, осмысливая сказанное. Грудь сводит судорогой. Все во мне отрицает мою такую потенциальную важность для нее. Столько лет прошло. Боли. Событий. Плюс мое дерьмовое поведение по отношению к ней. Она не может чувствовать себя так после моей смерти. Это невозможно. Я не могу быть ей нужен.
— Не веришь? — Ковалевский смотрит на меня с усмешкой. — И я бы ни за что не поверил, если бы не увидел собственными глазами.
— И ей будь легче знать, что живой и вот такой, по-твоему? — говорю гневно и бью по своим безжизненным ногам.
— Я не знаю, — говорит Ковалевский отрешенно.
Я удивленно вскидываю бровь. Матвей признается в том, что-то не знает? Он не управляет ситуацией и нами как марионетками, предсказывая развитие сюжета? Немыслимо.
— Я просто хочу, чтобы она перестала по тебе страдать, — рубит Ковалевский и тушит сигарету в пепельнице.
Встает. Смотрит на меня. Мне приходится еще сильнее вскидывать голову, смотреть на него снизу вверх. Я к этому не могу привыкнуть. Не хочу. Мне это не нравится.
— Врачи говорят, ты сможешь встать. Но ты ничего для этого не делаешь.
Дергаю плечами, отвожу взгляд.
— Я у тебя их забрал. И я вернул. Распорядись этим шансом с умом.
Чертов благодетель! Я ни о чем его не просил. Он сделал вопреки. Мне легче было жить, зная, что для Карины я мертв. Все было проще. Я исчез. Не существую.
И через несколько дней я поехал в больничку и начал соблюдать все рекомендации. Я захотел встать на ноги. Я не строил планов — а что будет когда. Эти все «если да кабы» вообще не про меня и не обо мне. Я просто упрямо начал пахать. Работать во благо. Чтобы вновь встать. Что иметь возможность выбирать, как именно прожить эту чертову жизнь.