Я не знаю, права ли я в своем мироощущении. Я лишь думаю о том, что мы справляемся со всеми жизненными перипетиями так, как умеем.
Как ты можешь осуждать кого-то, кто дорог твоему сердцу? На долю кого пришлось немало невзгод и сложностей? Я думаю, я просто не имею права быть судьей и уж тем более палачом.
Сердце сходит с ума от его близости… Так бывает после долгого расставания. Когда ты жил вне известности новой встречи.
Я смотрю в янтарные глаза. Красивые. Сложный, многогранный оттенок. Я обожаю его глаза.
Я чувствую его запах. Вдыхаю до отказа легких, втыкаюсь носом в его шею.
Я в его объятиях. Он крепко прижимает меня к себе и, кажется, мира вокруг не существует.
Меня лихорадит. Я все еще не верю до конца, что он рядом, реальный, настоящий. Что я могу его касаться. Что он смотрит на меня так… как раньше, где-то далеко в прошлом…
Нам нужно о многом поговорить. Но почему-то хочется помолчать. Я не желаю, чтобы он оправдывался, извинялся, объяснялся, мне это не нужно. Опять же, потому что я не считаю его неправым или виноватым.
Мои поступки повлияли на его жизнь, его действия — на мою. И нет здесь белого и черного, правильного и неправильного. Это жизнь. А она, бывает, подкидывает нам сложные, неоднозначные ситуации. Каждое твое решение может стать ошибкой, любое действие во благо — злом. Никто не способен предсказать как лучше, как правильнее, как надо.
Когда-то я не рассказала всей правды Ярославу в желании уберечь его, а в итоге он сел в тюрьму. Права ли я была? Можно ли вообще оценить произошедшее какими-то поверхностными ярлыками?
Я верила в него, когда он прогонял и ранил словами. Верила, когда не понимала мотивов его действий. Верила тогда и верю сейчас. Между нами когда-то родилась невероятная связь. Потом она во мне укоренилась, проросла. И чувства мои стали к нему бесконечны, непоколебимы, нерушимы.
Мне стало легче, когда я узнала, что он жив. Что-то внутри успокоилось. Черная дыра, которая засасывала меня в воронку, стала тише.
Он живой. И это самое главное.
— Почему ты не сказал мне раньше? — спросила я тогда Ковалевского.
— Потому что так хотел он сам. Чтобы ты не знала, какой он теперь, что с ним.
Мне это сложно принять. Слишком много боли во мне родило это его жестокое решение. Могу ли я понять? Наверное…
— Почему все-таки сказал?
Ярослав явно был не готов ко встрече со мной, он не знал о том, что я приду. А значит, Ковалевский самовольно все переиграл.
— Посчитал, что так будет лучше.
Хочется закатить глаза на такой его ответ. На секунду кажется, что он издевается, говоря что-то подобное. Никакой конкретики, причинно-следственных связей, развернутых пояснений. Но Ковалевский был всегда таким — немногословным, закрытым. Я к нему такому за столько лет уже привыкла. И если он все-таки давал ответ, то на его взгляд он отражал ключевое, самое важное. И сейчас я именно так считала его слова.
Он был против нашей связи с Ярославом, и думал, что нам лучше не иметь ничего общего. Это был для меня не секрет. И вот мы с Ярославом друг для друга стали прошлым. Время текло, а я не «починилась». И Ярослав, возможно, тоже. И тогда Ковалевский решил, что лучше по-другому — чтобы мы, возможно, и не были вместе, но существовали друг для друга в одной реальности.
Мне не хочется принимать такую судьбоносную роль Ковалевского. Вот он решил, что лучше, чтобы я считала, будто Ярослав умер. А когда увидел, что я упала и не встала, не пошла дальше, передумал, понял, что правильнее рассказать правду. Это нечестно. Несправедливо. Но у меня нет ни сил, ни желания доказывать что-либо Ковалевскому. У него, как и у меня, как и у каждого из нас, наверное, своя правда.
А потом жизнь начинает течь своим чередом. Ковалевский подкармливает меня новостями про Ярослава.
Вот он начал лечение. Он встал. Делает успехи. Ходит…
И такая щедрость со стороны Ковалевского — это тоже что-то исключительное. Не знаю, чем он руководствовался — чувством вины, заботой обо мне. Я не задавала лишних вопросов. Я просто жила дальше. Переехала в Москву, чтобы Миша смог пойти играть в Динамо, как мечтал. Отправила Алену в сад. Пошла работать к Гаврилину. Я старалась наполнить свою жизнь рутиной — понятной и простой. Она, эта рутина, помогала жить дальше, дышать, вставать по утрам. Чувствовать себя почти нормально, практически «целой».
Я не ждала Ярослава. И ждала одновременно. Это опять что-то такое глубинное и неоспоримое — для кого-то, кто стал для тебя настолько родным, всегда есть место в твоем сердце и жизни.
Наверное, я нашла свой покой. Прожив некий катарсис — абсолютную потерю Ярослава. Почувствовав потерю себя в нем, своей любви к нему, себя самой без него. Это было для меня переломным моментом. Подобное нужно было прожить, чтобы научиться двигаться дальше отпустив.