Он дергает меня за подбородок, заставляя посмотреть в его глаза.
Что значат его слова? Он был в больнице все это время? Но как же те фотографии, где он и другие… красивые, подходящие ему.
— Это были… очень долгие два месяца, — тихо шепчу, кусая губу.
Не знаю, что я хочу, жду. Зачем все это говорю. Зачем обвиняю. Мне плохо. И от его близости сейчас мне не лучше, наоборот — хуже. Тошно, тяжело, будто грудь сдавило тисками. Вырваться хочу. Убежать.
— Я люблю тебя, дурочка, — шепчет мне в губы, прижимаясь лбом к моему.
Это выстрел. На поражение. Я вздрагиваю. И слезы все-таки начинают течь из моих глаз. А я ведь не плакса совсем. Всегда считала себя очень волевой и непробиваемой. Это все гормоны. Наверняка они.
Он целует, нежно как-то, мягко. Ловит губами соленые капли. И шепчет, лихорадочно повторяет раз за разом «люблю, люблю, Кариш». И я таю, поддаюсь. Даю себе секунду, минуту, чтобы тонуть в нем так, как мне хочется.
— А дальше что? — спрашиваю, заглядывая в янтарные глаза. Темные сейчас. Они всегда темнеют от ярких эмоций.
— Вместе будем. Никак иначе. Я тебя не отпущу, — говорит хрипло, отрывисто, ультимативно. — Почему ты еще с ним? После всего? Почему не ушла?
Смотрю на Ярослава и думаю о том, что он совершенно не понимает, на что способен Игорь. Абсолютно. Сломанные ребра не стали для него достаточным уроком. Он молодой, безбашенный парень.
— И как мы будем вместе, интересно?
— А просто. Вот прямо сейчас, отсюда, заберу тебя, и все.
— А потом?
— Уедем, Карин. Ты хочешь здесь остаться, в одном городе с ним?
— Ты просто не понимаешь, на что он способен…
— И что? Я охрану нанял. Будем пугать его оглаской, публичным скандалом.
— А Мишка?
— Мишка?
— Мой Мишка. Мой сын.
Дорохов замирает на мгновение, растерянно смотрит. И я смеюсь вдруг, тихо и истерично. Он ведь даже не задумывался о том, что у меня ребенок. Что я без него — никуда. Знал, может быть, что он есть, но ведь не видел ни разу. Не думал о нем, когда строил все эти грандиозные планы на нас.
— Я не поеду никуда. Тебе лучше уйти, Ярослав, — говорю тихо, устало.
— Карин, возьмем его с собой. Я ведь не против…
Не против он… Дурак, не понимает, что так просто ничего не получится. Даже если бы я хотела сбежать, не выйдет.
— Ты слышишь меня? Я. Не поеду. Никуда.
Мы смотрим друг на друга, сверлим тяжелыми упрямыми взгляды.
— Ты ведь любишь меня? — резкий, яростный, колкий вопрос.
— Это не имеет значения.
— А что имеет? Ты хочешь спрятать голову в песок и за нас не бороться? Так ты решила? Не ожидал от тебя, — кривая, ядовитая усмешка вновь возвращается на лицо.
— Ты ничего не понимаешь.
— Не понимаю? Да, ты просто трусиха, оказывается.
Он резко дергает меня на себя, сжимая руками ягодицы до боли. Вжимает в себя так сильно, что тяжело сделать даже вдох.
— Дура ты, Карин. А я без тебя не могу, понимаешь? Не хочу без тебя. А ты вот так вот просто… — говорит ранено.
— Ярослав… — прерываю, останавливаю.
Не хочу все это слышать, слушать. Сердце простреливает без анестезии.
— С ума по тебе схожу… скучал жутко… — лихорадочно шепчет, целуя лицо, шею, губы, глаза — везде, где дотягивается.
А руки параллельно гуляют по телу, сжимая, лаская, сдавливая. Я выставляю ладони, пытаясь оттолкнуть. Зову, прошу остановиться. А он словно в бреду, продолжает меня трогать, задирает платье.
— Ты с ним была? Не была ведь, правда? — заглядывает в глаза, допытывается. — Я с ума схожу от ревности.
Целует, кусает, сжимает. Горячо и тяжело дышит. Мое тело как пластилин в его руках, поддается, отзывается. Я дезориентирована. Я хочу остановить его и не хочу одновременно…
Эти несколько секунд, минут — они только наши, только для нас. А там, за пределами этого счастливого мгновения, сложный и колючий мир, который постоянно норовит сделать больно. Но он где-то, далеко, а мы здесь… И можно притвориться хотя бы на одно короткое мгновение, что никого и ничего не существует больше, кроме нас двоих…
Я хочу в нем раствориться, исчезнуть. Дыхание наше смешивается. И я знаю, что должна остановить… Все знаю… Но действия мои, эмоции опять идут в противовес разуму.
Он неожиданно приподнимает меня, сажает на стол рядом с раковиной, отодвигает полоску трусов, расстегивает ремень и входит жадным, резким толчком. Я откидываю голову, громко стону, а он рычит, кусая сосок. Когда и как он умудрился платье скомкать в районе талии, делая меня практически обнаженной перед ним, не представляю. Толчок, еще один. Яростный, жесткий. Я выгибаюсь сильнее, чтобы почувствовать его глубже.
— Смотри на меня. Смотри, кто тебя трахает, — резкий рык, и он дергает меня за волосы.