Я не собираюсь с ним спорить или учить его жизни, просто хочу уйти. Мы смотрим друг на друга упрямо, оба взвинченные происходящим. Я понимаю, осознаю, что мой тон для него как провокация, но изменить уже ничего не могу.
Дорохов резко встает, подходит ближе. Останавливается, когда расстояние между нами становится несколько миллиметров.
Его хищные янтарные глаза так близко. Он недоволен моим присутствием здесь, я ощущаю злость буквально каждой клеточкой тела. Янтарь взгляда сейчас бурлящий, темнеющий, агрессивный…
— А вы еще та стерва, Карина Александровна, не правда ли? — с усмешкой бросает он мне в лицо.
Пытается задеть, ужалить. Я мягко улыбаюсь в ответ. Применяю свою любимую тактику — включаю ласковый до тошноты режим, за которым всегда чувствуется жалящий подтекст.
— Тебя не удивляет, что у этого слова не существует мужского рода? Почему не бывает мужчин стерв? Хм… — я изображаю задумчивость, наклоняю голову, разглядывая Дорохова. — Зато бывают мудаки. Так кем лучше быть, Дорохов, стервой или мудаком?
Он секунду внимательно смотрит меня, будто до конца не может поверить в то, что я сказала, а потом вдруг громко смеется, закидывая голову.
Я рассматриваю его слегка завороженно. То ли смена настроения меня так удивляет, то ли настоящий, непритворный смех. Абсолютно неожиданный, совершенно противоречащий ядовитому мрачному напряжению между нами.
В какой-то момент он перестает смеяться, и мы смотрим друг на друга в упор. От его взгляда я ощущаю дискомфорт, но уступить не могу, не имею права.
— Не боишься, что тебя выкинут из команды? — прерываю вязкую тишину.
Мне действительно интересно. Кто он, Ярослав Дорохов? Зачем ему какие-то подпольные бои без правил, если он — звезда футбола, которому пророчат великое будущее? Он не глупец, не лентяй, не сумасшедший. Тогда зачем он все это делает?
— Мне все равно, — спокойно говорит, не отводя взгляда.
И я ему верю. Дорохову действительно наплевать. Почему? В этом чувствуется его какая-то необыкновенная внутренняя сила — он не боится терять.
Он отходит. Идет к столу неподалеку, открывает шкаф, достает бутылку виски. Наливает янтарную жидкость в бокал, поворачивается ко мне лицом, вновь смотрит в упор. Делает внушительный глоток, не отводя взгляда.
Мне пора уходить, но я стою как загипнотизированная и продолжаю глазеть на него, следить за каждым движением. С ним рядом я себя всегда чувствую как-то не так, неправильно, необъяснимо.
Вокруг нас какая-то обволакивающая, тяжелая тишина. Мы говорим с другом другом глазами, без слов.
Он говорит: «А еще мне все равно на то, что ты думаешь».
Я отвечаю: «Тот факт, что ты это говоришь, означает прямо противоположное».
Он щурится, недовольный моим высказыванием. Я посылаю ему ласковую улыбку. Опять и всегда мое любимое — быть до тошноты милой там, где у меня нет достойного оружия сопротивления.
— Ты не стерва, Карина Александровна, а самая настоящая дура, — вдруг говорит он мне.
Я вздрагиваю, не ожидавшая такой прямолинейной грубости. И этот резкий, беспардонный переход на «ты» тоже привлекает мое внимание.
Дорохов вновь оказывается рядом, непозволительно близко. Я упрямо не разрываю зрительный контакт.
— Кто надевает обтягивающую юбку с полупрозрачной блузкой на подпольные бои без правил? — с ядовитой усмешкой произносит, наклоняясь ко мне так, что я чувствую его теплое дыхание.
Я хмурюсь, непроизвольно оглядывая свою одежду. Да, я не сочла нужным переодеть обычный рабочий наряд. Наверное, сейчас, после того, как он вслух сказал о его неуместности, я склонна с ним согласиться.
Это было слегка опрометчиво и глупо — прийти в подобное место в таком виде. Дома я была настолько взбудоражена самой мыслью о боях и старалась, как можно быстрее убежать из дома, чтобы не столкнуться с мужем, что логическая часть мозга работала явно с задержкой и сбоями. Но не буду же я ему в этом признаваться?
— Тебя сейчас должно больше беспокоить твое будущее, а не мой внешний вид, — шиплю в ответ.
Он усмехается. Эта усмешка будто зеркально моего тону — флакон из надменности, превосходства и острых колючек. Он не хочет уступать ни в чем.
— Кажется, Карина Александровна, что это ты слишком много переживаешь за мое будущее…
Он вновь отходит, возвращается к столу, наливает себе еще один бокал виски. Смотрит через комнату, и янтарные глаза режут острием.
— Меня не выкинут из команды. Гаврилин этого не сделает. Но вот друзьями мы с тобой очевидно не станем. Слишком уж ты явно настроена против, — заканчивает с усмешкой.