— Где бы он ни был, будем надеяться, что ему повезло так же, как и нам, — сказал папа. Все они помнили о мистере Эдвардсе и желали ему счастья.
— А ты тут, папа, — сказала Лора. — Ты не заблудился в снегу.
Все молча поглядели на папу, вспоминая то страшное Рождество, когда он не вернулся домой и они боялись, что он больше никогда уже не вернется.
У мамы на глаза навернулись слезы. Она старалась их скрыть, но пришлось быстро смахнуть их рукой. Все притворились, будто ничего не замечают.
— Это просто от радости, Чарльз, — сказала мама, вытирая нос платком.
Папа рассмеялся.
— Да, угораздило же меня тогда! — сказал он. — Человек умирает с голоду трое суток, съедает всё рождественское печенье и конфеты, а потом вдруг видит, что всё это время он просидел в сугробе под берегом своего же собственного ручья в какой-нибудь сотне ярдов от дома!
— А по-моему, самое лучшее Рождество было на елке в воскресной школе, — сказала Мэри. — Ты была еще совсем маленькой, Кэрри, и поэтому ничего не помнишь, но как чудесно там было!
— Нет, нынешнее Рождество намного лучше, — возразила Лора. — Кэрри уже большая, она всё запомнит, и еще у нас теперь есть Грейс.
Да, вот она — Кэрри, волк ее не тронул, а на коленях у мамы сидит их младшая сестренка Грейс. Волосы у нее золотятся, словно солнце, а глаза голубые, как фиалки.
— Да, пожалуй, это Рождество лучше всех, — согласилась Мэри. — И может быть, на будущий год здесь откроется воскресная школа.
Каша была съедена. Папа подобрал из своей миски последнюю каплю молока и допил чай.
— Ну что ж, — сказал он. — Рождественской елки у нас не будет, потому что на Серебряном озере и кустика не сыщешь. Да и зачем нам елка, если мы тут совсем одни. Но мы можем устроить себе праздник не хуже, чем в воскресной школе, Мэри.
Он достал футляр со скрипкой, и пока мама с Лорой мыли и убирали посуду, настроил скрипку и натер канифолью смычок.
Стекла замерзли, а щели вокруг дверей опушило мохнатой морозной бахромой. Сквозь незамерзшие узкие полоски в верхней части окон было видно, как на дворе кружатся снежинки. Но на красной клетчатой скатерти ярким светом горела лампа, и в открытых печных конфорках полыхало пламя.
— Сразу после еды петь нельзя, — сказал папа. — Поэтому я просто поиграю.
Он сыграл «Вниз по реке Огайо!», «Как весело поют колокола», и:
А потом остановился и, улыбаясь, спросил:
— Ну как, вы готовы петь?
У скрипки изменился голос — ведь теперь она споет гимн. Папа взял несколько первых нот, и все запели:
Голос скрипки звучал откуда-то издалека, а папа, казалось, тихонько пел про себя о том, что думал. Но мелодия постепенно захватила всех, и стройный хор голосов затянул:
Вдруг Мэри воскликнула:
— Что это?
— О чем ты, Мэри? — спросил папа.
— Мне показалось… Послушайте сами! — ответила Мэри.
Все замолчали и прислушались. Лампа тихонько мурлыкала, в печке потрескивали угли. За чистой полоской над покрытым белой изморозью стеклом мерцали освещенные лампой снежинки.
— Что ты слышала, Мэри? — спросил папа.
— Это было похоже на… Вот опять!
На этот раз все услышали крик. В темной снежной ночи кто-то громко кричал. Потом голос раздался где-то совсем рядом.
Мама вздрогнула.
— Чарльз! Кто это может быть?
Ночь перед Рождеством
Папа уложил скрипку в футляр и быстро открыл переднюю дверь. Холодным ветром в комнату внесло снег, и опять раздался хриплый крик:
— Хелло, Инглз!
— Это Боуст! Входите! Входите! — С этими словами папа накинул пальто и шапку и вышел на холод.