У кого поднялась рука смять невинный, еще не распустившийся цветок абазгских гор? Он, как вихрь, ворвался в ворота Анакопийской крепости и из последних сил наметом поскакал в гору, к цитадели, где стоял малый храм и куда тянулись вереницы людей; они в страхе шарахались от обезумевшего коня и его ужасного всадника. Из последних сил запаленный конь влетел в ворота цитадели. Дадын соскочил с него. Безумным взглядом он окинул толпящихся перед храмом, людей; они испуганно жались,к стене.
— Гуда! — прохрипел Дадын.
В толпе засуетились. Из храма вывели Гуду. Он был бледен, глаза ввалились, ссутулился, как будто придавленный тяжестью. Дадын надвинулся на него.
— Кто убил Амзу? — выдавил он.
Гуда вздрогнул и вьшрямился во весь огромный рост. Он будто очнулся от тяжелого сна.
— Сын Дигуа — презренный шакал Сияс погубил твою внучку. Я отомстил ому раньше, чем душа Амзы ушла к духам гор.
Дадын зарычал.
— Весь род Дигуа своею кровью заплатит за кровь Амзы! Ты отомстил, я еще нет... Коня!
Кто-то подвел ему сноего коня. Дадын, так и не зайдя в храм, прыгнул в седло, безжалостно хлестнул чужого коня и стремглав ринулся вниз. Гуда вскочил на чью-то лошадь и понесся за ним. Богумил, до этого сурово наблюдавший за происходящим, последовал за побратимом. Люди у храма запоздало заволновались, тревожно переговаривались:
— Надо предупредить апсху. Только он сможет остановить кровопролитие.
— Верно. Дадын никого не послушает, кроме апсхи.
Оружейник Камуг вошел в переполненный храм, протиснулся к Леону и тронул его за рукав. Леон медленно довернул голову. Камуг даже отшатнулся — неузнаваемо чужим было лицо, а особенно взгляд апсхи.
— Прости, апсха, но я должен сказать... Дадын с людьми поскакал к Дигуа... Польется кровь...
Лицо Леона передернула судорога, но он ничего не ответил и снова стал смотреть на мраморное лицо Амзы. Глаза его были сухи, но душа кричала от боли, она не хотела признавать, не хотела мириться с тем, что Амза уже не протянет к нему нежные руки, не будет шептать ему слова любви, не станет матерью его детей, как она об этом мечтала. Душа Леона кричала о мщении, требовала крови, но он — правитель, он не может позволить себе того, что требует его раненая душа. Так пусть же Дадын насладится местью за них обоих.
Храм невелик, в нем тесно от людей. Женщины стоят по одну сторону, мужчины — по другую. У нерукотворной иконы Божьей матери горит лампада, а у гроба Амзы — погребальные свечи, их много, от них в храме светло и душно. С закопченных стен глядят суровые лики святых апостолов, они призывают молящихся к смирению и отрешенности от суеты земной жизни ради вечного блаженства в царстве небесном, и только скорбные глаза Божьей матери по-земному выражают сочувствие неизбывному человеческому горю.
Леон мучительно подавлял в себе желание упасть перед Амзой на колени и согревать ее лицо и руки своим дыханием, временами ему казалось, что ее длинные ресницы дрожат, и она вот-вот откроет глаза, глубоко вздохнет и улыбнется, он боялся упустить этот момент и все смотрел на нее, но разум подсказывал: так не бывает. «Почему не бывает? Матерь божья, сотвори чудо — верни мне ее!..».
Мать Амзы, приехавшая из Апсилии, и старая знахарка Шкуакуа с расцарапанными в кровь лицами совершенно обессилели и охрипли от плача. Время от времени то одна, то другая вскрикивала сиплым голосом и начинала причитать. К ним присоединялись другие женщины, и тогда храм оглашался громкими стенаниями. Архиепископ Епифан, взмахивая кадильницей, читал заупокойную. Службу он вел на не всем абазгам понятном греческом языке, но скорбь людская не нуждается в переводе. Абазги крестились, вздыхали, жалели рано угасшую Амзу, многие знали, что она невеста правителя, и сочувствовали его горю. Но что значило их сочувствие перед неизмеримой болью Леона! Он едва стоял. Застрявший в горле ком мешал ему дышать. Благовонный дымок ладана из кадильницы усиливал чувство невосполнимой утраты; он понимал слова молитвы, и они приводили его в исступление. Епифан протяжным речитативом выговаривал:
— Святая Матерь божья, будь ходатаицей перед сыном твоим за рабу божью, непорочную деву Амзу, мученически смерть принявшую по наущению диавола-а! В день судный будь заступницей ей перед сыном твоим и вседержа-а-те-лем. Господь всемилостивы-ы-й, прими и упокой душу новопреставленной рабы твоей. Ам-и-и-нь!..
Гуда и Богумил отстали от обезумевшего от горя и жажды мщения старого камарита. Ахра и остальные воины, сопровождавшие Леона, тем более не могли поспеть за ним на своих вконец измученных лошадях. Пока они искали им замену, Дадын, а за ним Гуда и Богумил, ускакали далеко. Как ни торопился Ахра с людьми, но опоздал. Богумила и Гуду он встретил возвращающимися. Оба были пешими. К бокам их лошадей были привязаны длинные шесты, переплетенные скрученными лозами лещины и покрытые папоротником. На вьючных носилках лежал Дадын. Старик истекал кровью; он весь был изрезан мечами, истыкан копьями и стрелами. Дигуа не дал себя застать врасплох. Его родичи потерявшего осторожность Дадына сразили из засады, не дав грозному старику подняться с убитой лошади и взяться за меч. Не добили они его лишь потому, что этому помешали подоспевшие Гуда и Богумил. При виде их родичи Дигуа шмыгнули в лес, полагая, что за побратимами едут другие дадыновцы.
— Жив? — тревожно спросил Ахра.
— Исходит душа из тела, — ответил Богумил.
Мрачный тон его слов заставил сердца молодых абазгов тревожно сжаться. Недаром говорят в народе: беда одна не ходит.
КЕЛЕВСИС[47]ИМПЕРАТОРА
Жалую звание архонта Абазгии тебе и сыновьям твоим и будущим потомкам навеки. Византийский император Лев III.
1
С приездом Леона из Константинополя Федор отошел в тень, а вместе с ним — Дигуа, род которого издавна был близок правителям; его постепенно оттеснил более умный и деятельный Дадын, начавший набирать силу еще при покойном Константине. Больше всех был недоволен этим Сияс. В Анакопии не было тайной то, что сын Дигуа близок к Федору. Все думали: раз при Константине был Дигуа, то при Федоре должен быть Сияс. Такая преемственность считалась в порядке вещей. Сияс, будучи старше и опытнее Федора, сумел сделаться для него необходимым человеком. Леон не видел в этом плохого. Занятый делами по укреплению Абазгии, он мало внимания уделял Федору. Лишь в редкие вечера они встречались у отцовского очага. Оба любили эти встречи. После женитьбы Федор быстро возмужал, стал интересоваться делами Абазгии. Леон не скрывал их. Желая видеть в младшем брате соправителя, он посвящал его в свои заботы. Как-то в разговоре с Федором у очага Леон сказал:
— По Апсилии и Абазгии две наши подставы для смены лошадей будут. Так мы с Мирианом .договорились. Завтра пошлю Дадына у реки Келасури первую подставу ставить. Вторая будет на полпути к нам, у реки Гумисты.
— У тебя всюду Дадын. Будто и нет больше людей, кому поручать дела можно, — оказал Федор.
Леон не удивился словам брата: знал от кого они исходят.
— Дадын помогает мне в делах, как отцу помогал. Верный человек.
— Что верный, не сомневаюсь, да только наш архиепископ, должно быть, уже донес святейшему патриарху в Константинополь о том, что камарит Дадын у тебя в почете. Поберегся бы.
— Что было, то прошло. Теперь Дадын не трогает ромейских купцов, — сказал Леон. Про себя же подумал: «Происки Дигуа».
О соперничестве Дигуа и Дадына Леон знал, но это его не заботило, а скорее забавляло, потому что оба стремились занять место поближе к правителю, а это для Абазгии он считал не опасно. Другое дело цандрипшские дадалы — Мидас и его сын Гобар. Они кичатся древностью своего рода, связанного с ромеями, один из которых — Филипп — был правителем Абазгии до свержения его первым правителем абазгов Опситом. В Анакопию оба избегают приезжать; Леон видел их лишь однажды, когда хоронили его отца Константина. Ныне цандрипшские дадалы окружили себя ромеями, с аланами заигрывают. А недавно Мидас в Константинополь ездил, в Палатии околачивался, с блюстителем священной опочивальни Зеноном встречался. В тайном донесении Деметрия сквозила тревога. Пора было что-то предпринять, но Леон все еще не решался разметать цандрипшское осиное гнездо — искал повода...