— Матерь божья, спаси, убереги от греха! Сделай так, чтобы он не пришел... Святая Мария, помоги, ты ведь тоже любила!.. Боже, накажи меня, но дай мне его... О господи, что я говорю! Прости, прости...
Жаркий шепот дочери привлек внимание старухи.
— Что с тобой, голубка моя, ты вся горишь...
Хрисула бросилась к матери и, как в детстве, прижалась к ней. Старая женщина все поняла. «Обожглась, голубка, опалил тебе крылья золотой великан». Старуха знала, что дочь не любит мужа; он и ей был ненавистен за то, что купил ее дочь за долги покойного мужа. Она живет у зятя из милости; в черном теле держит старую тещу зять, каждым кускам хлеба попрекает.
А что Хрисула, испытывает к мужу, только ее подушка знает — поутру она часто бывает мокрой от слез. Болит сердце матери, но что делать, если нет своего угла, своего куска хлеба. Приходится терпеть унижения за себя и дочь. Так сидели они, обнявшись, думая каждая о своем. Когда дочь встала и решительно вышла в темноту наступившей ночи, мать перекрестила ее в спину.
Все же не вытерпела, старая, выглянула: и Хрисула с распущенными волосами стояла рядом с тем самым великаном. В темноте он показался старухе еще больще и страшней, но он мирно держал руку у дочери на плече, и оба они, запрокинув головы, смотрели в небо Анакопии. Матери показалось, что они просят у звезд благословения... «Боже милостнпый, не осуди ее», — прошептала мать.
Все дни Богумил был занят: осуществлял указания Леона и Федора. Князь абазгов предоставил ему свободу действия, Федор этому не препятствовал — видел: Рыжебородый разумно все делает. Вместе они обошли и пометили угольным крестом все старые хижины под папоротниковыми крышами; при этом предупреждали их владельцев, чтобы готовились уходить в леса, как только приказано будет, накинуть Анакопию. А вести были с каждым днем все тревожней. Арабы во главе с загадочным страшным Кру повернули на Цихе-Годжи. Со дня на день надо было ждать сообщения о взятии ими столицы Эгриси. «Поспеет ли князь Леон вернуться в крепость?» — думал Богумил. Федора это не беспокоило — знал: брат, в случае осады Анакопии, тайным ходом пройдет в крепость. Федор будто наверстывал время безделья. В отличие от Леона, действовавшего хладнокровно и обдуманно, он проявлял горячность и нетерпение. Богумилу приходилось осторожно, дабы не уязвить самолюбия Федора, удерживать его от опрометчивых решений. Узнав, что Федор хочет послать половину военной школы во главе с Гудой для усиления гарнизона Келасурокой крепости, Богумил стал отговаривать его от этого.
— Мусульмане большими силами идут. Удержаться за Келасурской стеной сил у нас не хватит. А сама крепость, как мне ведомо, невелика. Возьмут ее агаряне, а если и не возьмут, осаду оставят, сами на нас пойдут.
Кто Анакопию защищать будет? Подумай, князь.
— Горестно мне сознавать, что мусульмане по Апсилии и Абазгии мечом и огнем пройдут, потому и хочу остановить их у Клисуры, — сказал Федор.
— Большого урона твоей стране агаряне не причинят. Люди и скот укроются в горах — ищи их там, а если хижины пожгут, беда невелика: новые построите. Долго ли их сплести? Народ надо сохранить. Государство народом ставится, князь. Его беречь надо.
Федор с удивлением посмотрел на Рыжебородого. То же говорил и его покойный отец Константин, завещая сыновьям оберечь свой народ. «Разумен совет Рыжебородого», — подумал он.
— Агаряне свирепы, бьются всей громадой, а в одиночку их воины не стойки. С них первый наскок сбить надо. Это главное, — продолжал меж тем Богумил. — Против них стойкость и смелость нужна. Этому и учу твоих воинов. А мусульмане как придут, так и уйдут ни с чем. Попомни мои слова, князь, выстоим.
А вечером Богумил шел к Хрисуле, шел с радостью и нетерпением. Хотя не новичок он в таких делах, а не знал, что женщина может быть такой стыдливо нежной, бесконечно желанной. Прикипела зеленоглазая ромейка к сердцу Богумила, так прикипела, что только вместе с сердцем и оторвешь. Он входил к ней, как в собственный дом и, не стесняясь матери, подхватывал ее на руки, поднимая к потолку, любуясь ею.
— Чудо ты мое зеленоглазое! Соскучилась?
— Только и живу, когда ты со мной, — отвечала она, радуясь его приходу.
Мать смахивала слезу умиления и уходила в лавку. Не довелось старой Агапи изведать такое счастье. Стильян суров был, бывало, и поколачивал ее, когда с моря без улова возвращался. Царство ему небесное, хотя, бог знает, попадают ли туда со дна моря? Пусть же дочь узнает счастье с Золотым варваром. О том, что будет, когда вернется зять, она старалась не думать.
«Бог все рассудит по справедливости», — решила Агапи.
— Мой Золотой, ты знаешь, твоя борода пахнет сосновой корой, — говорила Хрисула. — Она мягкая, шелковистая. Я сотку из нее полотно и сошью рубашку; она меня согреет, когда тебя не будет рядом со мной.
Богумил хохотал.
— Какой же я буду воин без бороды?
Они смеялись и радовались милым пустякам, потому что им хотелось смеяться и радоваться. Оба пили из одного родника счастья, наслаждались каждым глотком, как путник в пустыне, истомившийся от жажды.
Но однажды она серьезно сказала:
— Дал мне бог тебя, не знаю, на горе ли, на радость, но я благодарю его уже за то, что узнала тебя.
Она вдруг прижалась к нему и разрыдалась.
— Ты плачешь? — испуганно спросил Богумил.
— Я боюсь потерять тебя. Я умру без тебя...
— Не бойся, никто, даже твой муж, не отнимет тебя у меня.
Она вздрогнула и еще теснее прижалась к нему.
— Не говори мне о нем; он противен мне.
— Что же тебя тревожит, зеленоглазое чудо мое? — он ласково гладил ее плечо, перебирал волосы, которые она, как всегда, распускала к его приходу.
— Не крещеный ты, а уже муж мой...
Богумил рассмеялся.
— Ради тебя я любую веру приму...
Хрисула прикрыла ему рот ладонью и строго посмотрела на него; омытые слезами зеленые глаза ее светились каким-то совершенно новым огнем, какого Богумил в них еще не видел. Она была так хороша в этот момент, что он почти испугался ее колдовской красоты.
— Веруй в Христа, — требовательно сказала она.
Богумил слегка разжал руки, это не ускользнуло от нее; в ее глазах появилось выражение тревоги.
— Зачем? Разве я плохой муж таков, как есть? Мой бог Перун не запрещает мне любить тебя, — оказал он.
— Не говори так, Золотой мой! Я хочу, чтобы когда бог нас позовет, мы снова были вместе там. — Она покачала на небо. — А ты разве этого не хочешь?
Хрисула с мольбой смотрела на него, он понял: от его ответа зависит их счастье, по крайней мере, на этом свете.
— Я подумаю, — серьезно оказал он.
Богумил снова прижал ее к себе, и они затихли; оба прислушивались к тому, что делалось в их душах.
— Хрисула, — как можно мягче сказал он, — нам придется на время расстаться.
Она отшатнулась: лицо ее побелело, губы никак не могли выговорить — «почему?».
— Всем женщинам, старикам и детям велено уходить в леса. Анакопии грозит осада. Агаряне идут...
Она уткнулась лбом ему в грудь, замотала головой.
— Ух, как ты напугал меня, Золотой мой! — и тихо засмеялась. — Только это?.. Так знай: никуда я от тебя не уйду... Знаю, что хочешь оказать. Я ничего не боюсь, боюсь только потерять тебя. Я храбрая и умею драться, ты это увидишь, и упрямая, — добавила она.
НАШЕСТВИЕ
Лучше смерть, но смерть со славой,Чем бесславных дней позор. Шота Руставели
1
Птицу несут крылья, гонца — конь; птица может дать себе отдых, гонец — нет. Ему приказано: скачи днем и ночью, себя и коня не жалей. Живой или мертвый доставь Леону Абазгскому весть: «Идет Мурван Кру».
Мчится вестник. Пыль и соленый пот застилают ему глаза, клочья грязной пены роняет усталый, конь; бег его неровен, дыхание хрипло. Гонец стирает пот с лица мохнатой шапкой, облизывает потрескавшиеся губы; два воина — провожатые, скачущие по бокам, с тревогой посматривают на него: доедет ли? Они и сами устали, их кони тоже выбились из сил, но на следующей подставе они сдадут царского гонца другим провожатым и могут растянуться в благостной тени; вестник же, сменив коня и испив воды, помчится дальше.