Это действительно был Федор. Предупрежденный накануне гонцом, он с Гудой и десятком воинов на рассвете помчался навстречу картлийцам. Федор спешился.
— Абазгия счастлива приветствовать дорогих гостей на своей земле, — проговорил Федор, кланяясь.
— Не почетными гостями — изгнанниками прибыли мы, — горько усмехнулся Мириан.
Федор почувствовал неловкость: не этими словами надо было встречать царственных братьев. Преодолевая смущение, он оказал:
— Пусть наш дом станет вашим, а ваши враги ныне и наши враги.
Сбивчивая и не очень удачная речь Федора, однако, пришлась по душе Мириану и Арчилу своей искренностью. Федора они знали еще мальчиком; он в детстве с отцом бывал в Цихе-Годжи. Теперь перед ними был возмужавший воин. Оба сошли с коней и обняли Федора.
Мириан с одобрением смотрел на Гуду и отлично снаряженных воинов.
— Много ли у вас таких воинов? — поинтересовался он.
— Таких обученных и снаряженных — тысяча, да столько же лучников и пращников, — пояснил Федор.
Недалеко от Анакопии Арчил заметил вереницу людей с вьючными лошадьми, с детьми и домашним скарбом. «Уж не под защиту ли крепости идут они? Тесно будет воинам и жителям», — подумал он и спросил:
— Что это за люди и куда они направляются?
— Брат приказал апакопийцам на время войны расселиться по дальним горным урочищам. Уходят люди. К вечеру в городе жителей не будет. Останется только гарнизон.
Мириан и Арчил похвалили Леона за предусмотрительность, когда же въехали в Анакопию и увидели все приготовления на случай осады, остались весьма довольны. Анакопийцы хмуро наблюдали за въездом картлийских воинов и размещением их в городе. Они понимали: не по своей воле картлийские правители со своими верными военными служителями — тадзреулами прибыли в их город-крепость; знали и то, что недолго продержится келасурский гарнизон.
Анакопия походила на потревоженный муравейник. Богумил и Гуда с воинами обходили дом за домом, требуя от жителей быстрее уходить. Безлошадным давали по вьючному коню с наказом сберечь его до возвращения. Как только хозяева выносили свое немудреное имущество, Богумил приказывал тотчас же разрушать их хижины. Иначе не уйдут. Птицу и ту далеко от гнезда не отгонишь, а то ведь люди. Какая ни на есть хижина, а все же родное гнездо; в нем любили, страдали, растили детей. А воинам долго ли разметать ее? Разом навалились плечами и повалили. Мужчины хмурились, бросали косые взгляды на воинов, злорадствовали, когда не сразу удавалось повалить вросшие в землю угловые столбы. Женщины же откровенно выражали свою ненависть: слезами и причитаниями они подливали масло в огонь. Того и гляди между воинами и анакопийцами начнется драка. Особенно неистопствовала жена гончара. Она кричала, потрясая перед Богумилом кулаками:
— Ты чужак, у тебя своего дома нету, потому ты и наши не жалеешь.
— А зачем ему дом, когда у Хрисулы есть каменный. Его-то Рыжебородый не станет ломать, — съязвила ее соседка.
— Чтоб тот дом первым сгорел вместе с Хрисулой и Рыжебородым! — злобствовала жена гончара.
Богумил терпеливо сносил поношения. На то бог и создал женщину, чтобы она заботилась о родном гнезде. Он лишь с досадой подумал: «Люди Хрисулой попрекают. Придется ее отправить со всеми».
Гуда вступился за побратима.
— Стыдитесь женщины. Раскудахтались, как квочки, при виде ястреба. Лучше бы молились за нас, чтобы дал нам бог победу. Тогда мы поможем вам новые хижины поставить, а если одолеют нас враги, так всем нам одна хижина уготована — сырая земля.
Редко говорит Гуда, но коли окажет, его слово, как его стрела — в самое сердце войдет. Женщины пристыженно замолкли, а потом накинулись друг на друга:
— Это ты раскудахталась!
Жена гончара разозлилась:
— У тебя самой язык длиннее косы. Зачем про Хрисулу сказала? Завидуешь ей?
— Это я-то завидую? А сама ты что говорила?..
Старуха, до этого молча собиравшая горшки, схватила хворостину.
— Вот я вам!.. Нашли время языки точить! Займитесь делом! — Потом обратилась к Гуде: — Даст нам бог победу, — она так и оказала: нам, приобщая и себя к этому, — вернемся в Анакопию, так ты прикажи этим злоязычным женщинам в разных концах города селиться, чтобы не слышать нам их вечной перебранки.
Все рассмеялись. Несмотря на тревогу за будущее, у всех будто полегчало на душе, появилась вера, что вернутся и будут ставить новые хижины. Федор и Арчил стояли на крепостной стене у ворот и наблюдали, как анакопийцы покидают город. Не думал Федор, что это зрелище может быть столь тягостным. Расставаясь с отцами, братьями, сыновьями, женщины и дети плакали, крестили защитников Анакопии и ее стены. Некоторые сразу же сворачивали в горы, но еще долго оглядывались на родной город полными слез глазами, купцы, в основном, шли в Пицунду, а то и далее — в Цандрипш, надеясь, что туда не дойдет свирепый Мурван Кру. Не будь грозы, ушли бы еще вчера в ночь, ныне же, с приходом картлийцев, заспешили.
Богумил подошел к дому Хрисулы и остановился в нерешительности.
— Брат Гуда, пойди, скажи ей, пусть уезжает со всеми, пока не поздно. Меня она не послушает. — сказал он смущенно.
Гуда понимающе усмехнулся и поднялся в дом, но сразу же вышел с выражением крайнего удивления.
— Иди сам, — оказал он, странно улыбаясь.
Богумил одним махом взбежал по лестнице. То, что он увидел, заставило его застыть в изумлении. Посреди комнаты стоял стройный воин в золоченых латах; в одной руке он держал меч, в другой — пышные волосы цвета спелого желудя. Вложив меч в ножны и отбросив волосы, воин надел великолепный шлем, потом взглянул на Богумила зелеными глазами.
— Теперь, если ты прикажешь мне даже властью императора, я все равно не покину Анакопию, — с вызовом сказала Хрисула.
Богумил не знал, что и сказать. Он только сокрушенно вздохнул и с сожалением посмотрел «а волосы, которые она только что безжалостно отрезала.
— Не сердись, Золотой мой, но они мешали бы мне. Отрастут. — Она подошла и положила руки ему на плечи. — Я не хочу связывать тебя в это тревожное время, но всегда буду рядом с тобой. — Хрисула поцеловала его и сказала, благословляя: — Иди и исполняй свой долг воина, а обо мне не заботься. Да хранит тебя бог!..
4
Гора, что высится сразу за правым берегом быстрой Келасури, самой природой предназначена быть постом наблюдения. Отсюда далеко видно: в море — сколько глазом достанешь, на восход взглянешь — Келасурская крепость и стена, идущая от нее к самому морю и в горы, — как на ладони; на заход посмотреть — Цхум увидишь; если же на полночь смотреть, взор упирается в горы. Цхум невзрачен и сер. Некогда прекрасная столица апсилов никак не воспрянет после разрушений, причиненных ей византийцами, персами и арабами. Неохотно теперь селятся люди в Цхуме, а те, кто осмеливаются, не строят добротных каменных домов. К чему? Время тревожное: то один, то другой враг грозит предать город огню и мечу. Вот опять, говорят, какой-то Мурван Кру с несметным войском идет. Вчера цхумцы об этом узнали от гонца, и потянулись они в горы с детьми, со всем скарбом, бросив на произвол судьбь в свой полуразрушенный, много раз разоренный город. Ночью же, в самую грозу, картлийское войско через город в Анакопию прошло; не осталось защищать Цхум. Где уж самим цхумцам отстаивать свой город! Вот и ушли они спешно, сразу на рассвете, как только унялась гроза.
Пустынен Цхум, не видно в нем движения, суеты, не заметно никаких приготовлений и в Цхумской крепости, что угрюмо глядит на жестокий этот мир сторожевыми башнями. Издали взглянуть на нее — грозна и неприступна кажется крепость, построенная еще римлянами, а вблизи увидишь в ее стенах зияющие проломы. Много дней молодые абазгские воины следят с горы за побережьем, а особенно за Келасурокой крепостью. Трое их: один спит на охапке папоротника, покрытый козьей шкурой, второй жарит на вертеле двух фазанов, которых утром вынул из расставленных волосяных силков, третий лежит в траве и неотступно смотрит в сторону Келасурской крепости. Внезапно он вскочил.