— Да. И за это, очевидно, наказал меня Бог… Я нарушила свою клятву… я забыла, или, вернее, думала забыть, Мотю — и вот надо мной разразилась кара.
— Не над тобой… — слабо шепнула Трубецкая.
— Нет, надо мной. Твое горе — это и мое горе. Разве я могу быть счастлива, зная, какой ужасной ценой оплачено мое счастье?..
— Но в чем же дело, в чем дело?
— Ты помнишь тот день, когда мы с тобою были на придворном маскараде… когда я упросила тебя подарить мне этот проклятый костюм пиковой дамы, а тебе уступила свой… Вот в этот самый день во дворце я вдруг случайно увидела одного человека. Сначала он был в маске, и, пока я танцевала с ним, меня вдруг охватило какое-то странное предчувствие. Мне вдруг подумалось, что этот человек будет играть заметную роль в моей жизни… А когда он снял маску — это предчувствие только усилилось… Вообрази, что я увидела второго Мотю. Правда, между ними нет разительного сходства, но глаза незнакомца напомнили мне былое счастье и былое горе… Овал его лица вызвал снова забытые воспоминания. И странное дело: вместо того чтоб тотчас же с мучительной тоской убежать от него, вместо того чтоб воспоминаниями снова растравить сердечную рану — я с таким удовольствием слушала моего кавалера, с таким удовольствием провела этот вечер, что даже сама испугалась последствий увлечения… Ты уехала раньше меня; подсаживая меня в карету, он умоляющим голосом просил меня назначить ему еще свидание, и я, совершенно обезумев, сказала, что буду рада увидеть его на следующем маскараде. Со мной произошло что-то необычайное. Я всю ночь продумала о нем, его лицо все время вырезалось из мрака перед моими глазами, а Мотя… память о нем ушла куда-то далеко, далеко… В следующем маскараде мы увидались опять, и, расставаясь с ним, я с ужасом убедилась, что я его люблю… Я ему снова назначила свидание на маскараде у Шетарди… Ты помнишь, на этот маскарад я поехала, проводив тебя, в твоей карете… В этот раз я сняла маску — и мы объяснились… И я была счастлива… Мне показалось, что счастье вернулось ко мне снова… И вот оказывается, что вместо счастья — всех нас ждет только горе…
— Кто он такой? — спросила Трубецкая, внимательно слушавшая рассказ подруги.
— Это — двоюродный брат Василия Григорьевича, Николай Львович Баскаков.
— Я все-таки ничего не понимаю, — сказала она. — Откуда же Вася взял, что я была в костюме пиковой дамы?.. Притом, раз они — родственники и, положим, он видел тебя с ним, — он мог всегда узнать истину…
Она печально поникла головой.
— Я тоже ничего не понимаю, — прошептала Софья Дмитриевна. — Я только вижу, что мне не суждено счастье… что стоило мне только подумать о возможности его — и гроза разразилась и надо мной, и над близкими мне людьми… Проклятая, несправедливая судьба!
— Да, судьба немилостива, — промолвила Трубецкая, — но с ней нельзя бороться. Не будем бороться и мы…
— Но ты, надеюсь, простишь меня? — воскликнула Соня, обнимая свою подругу и прижимаясь к ней головой.
— За что же мне прощать тебя?.. Разве ты виновата?
— Я виновата в том, что надела этот проклятый костюм.
— Тогда я все-таки виновата больше. Я заказала костюм. Наконец, я уехала в Тверь… Будь я здесь — ничего подобного не случилось бы… Нет, Соня, не будем винить друг друга. Так угодно Богу — а нам нужно только примириться с Его волей…
В это время дверь распахнулась, и в спальню вбежала Катя. Она вбежала так стремительно, что Анна Николаевна с испугом поглядела на нее.
— Ваше сиятельство, — воскликнула чем-то очень взволнованная девушка. — Там вас желает видеть один человек…
Трубецкая поморщилась.
— Разве ты не знаешь, что я никого не принимаю?.. Я больна, лежу в постели…
— Но это, ваше сиятельство…
Анна Николаевна нахмурила брови.
— Кто бы это ни был — я никого не приму! — проговорила она резким тоном. — Ступай!
Но Катя, несмотря на это категорическое приказание, даже не шевельнулась. Удивленной этим Трубецкой даже показалось, что девушка улыбнулась. Она хотела сделать ей за это выговор, но Катя предупредила ее:
— Нельзя, ваше сиятельство, не принять… Это от Василия Григорьевича…
Анна Николаевна вздрогнула; ей показалось, что или она, или Катя сошла с ума.
— Опомнись… — проговорила она. — Что ты говоришь?!
— То, что мне велели сказать… Пришел старичок один и желает вас видеть… Он говорит, что Василий Григорьевич больной у него в дому лежит…
Безумная радость сверкнула в глазах Трубецкой; все лицо ее просияло, как бы освещенное солнечным светом.