- Господин фельдфебель! Разрешите предъявить мой аусвайс.
Он читает удостоверение и одновременно достает сигарету. Я щелкаю зажигалкой, подношу прикурить. Полицейский, что привел меня сюда, бочком отходит к толпе.
- Господин учитель?
- Яволь!
Фельдфебель возвращает аусвайс, и я почувствовал, что обстановка разрядилась.
- Гут, гут! - говорит немец и подзывает того, который вывел меня из дому, приказывает отпустить.
Полицай возражает, и тогда молоденький фельдфебель наотмашь бьет его по рябому лицу.
И тут, как эхо оплеухи, в ольшанике у реки раздается взрыв гранаты, затем звучат выстрелы из пистолета.
- Партизаны! - крикнул я, мгновенно догадавшись, что это работа Михаила Прохорова.
Тут же нырнул в толпу женщин, оттуда за магазин и рванул на огороды. Всех словно волной смыло с улицы. Женщины и молодежь бросились к своим домам. Гитлеровцы побежали по шоссе к мосту через Рекотянку, в укрытие. И лишь через час вместе с охраной моста они прочесали кустарник у Серебрянки, но там никого не обнаружили. Мы с Михаилом Прохоровым уже бежали в федоровский лес.
Вечером получили хорошую взбучку от Арсена Степановича Бердникова
- Одно безрассудство! - упрекал он. - Благодарите судьбу, что на молоденького немца нарвались. Стреляного воробья не провели бы!
Мы и сами удивлялись случившемуся. Но удивлялись позже. А тогда, у шоссе, только одно и могли предпринять - обмануть врагов. И хотя Михаил Прохоров доказывал Арсену Степановичу, что это был единственный выход, что иначе вряд ли удалось бы освободить молодежь от угона в рабство, Бердников только укоризненно качал головой.
Адам Андреевич Бирюков пришел к Татьяне Федоровне Корниенко в начале июня. Он рассказал о первомайском приказе Народного комиссара обороны СССР И. В. Сталина, поделился опытом борьбы рогачевских подпольщиков, а также принес свежую сводку Совинформбюро. Адам Андреевич поставил задачу готовить людей для перехода в партизанский отряд, в первую очередь военнослужащих, попавших в свое время в окружение и проживавших теперь в наших деревнях. Их надо обеспечить оружием и боеприпасами. Через месяц, максимум через полтора они должны быть в полной боевой готовности.
Мы сразу же размножили сводку Совинформбюро. Подпольщики расклеили ее во многих деревнях и поселках. А на двери домов старост, полицейских и самого бургомистра прикрепили короткие листовки: "Смерть немецким оккупантам и их помощникам!"
3
Дверь рывком отворилась, и в хату вскочил Иван Селедцов. На рукаве повязка, в руке - карабин. Быстро метнул глазами по постелям, лавке, дивану. Наконец заметил на печи Василька, шагнул к нему:
- Ну, слазь! Собирайся, голубчик! Пойдем...
У печи глухо ударила кочерга о пол, и мать прижала руки к груди, силясь что-то сказать.
- За что его? - спросил я.
- В Германию отправим на работу, - хрипло ответил Селедцов. - Ну, шнель!
Мать уже суетилась у стола, достала бутылку, припасенную на черный день. Но полицай был неумолим: за стол не сел. Слезы матери и мои уговоры на него не подействовали.
Я увязался за Васильком. Возле шоссе под конвоем стояли человек пятнадцать подростков и девчат, но ни одного из Серебрянки не было. Значит, Селедцов специально взял нашего Василька - мстит за меня.
Долгой казалась дорога до Журавич. Я шел обочиной в толпе провожавших: полицейские не подпускали нас к конвоируемым. Шел и думал: "Вот и пропал наш Вася-молчунок. (так в шутку прозвали мы его). Как же выручить его? Беда, что все случилось неожиданно. Будь немного больше времени, что-нибудь придумали бы..."
А он - маленький, худенький, самый меньший из всех конвоируемых - время от времени оглядывался, улыбался и махал мне рукой.
В Журавичах невольников остановили на кладбище, возле костела Провожавшим разрешили подойти и попрощаться. Мы с Васильком выбрали момент и юркнули в погребальный склеп. Но незаметно выбраться отсюда нельзя. Мы дали друг другу клятву отомстить Ивану Селедцову и тем, кто вместе с ним. Я посоветовал Васильку бежать при первой же возможности.
Он и убежал. В Могилеве в ожидании поезда невольников загнали на второй этаж нежилого дома. Ночью по водосточной трубе Василек спустился вниз, скрылся в подвале. А утром, когда люди стали выходить на улицу, он присоединился к группе женщин, вместе с ними прошел метров триста, затем свернул на шоссе, ведущее на Довск. В сумерках я подобрал его еле живого в ольшанике у Серебрянки.
До поздней ночи я рылся в русско-немецком словаре, чтобы отыскать нужные слова и написать справку, будто у Василька конъюнктивит глаз и поэтому ему запрещается ехать в Германию. Была еще одна, не меньшая забота: нужна печать. Целый день мы с Васильком вырезали такую, как на моем аусвайсе. Много испортили картофелин, пока удалось получить некое расплывчатое подобие печати.
Справку я показал полицаю Селедцову. На некоторое время он оставил нас в покое, даже не направлял в извоз.
Через несколько дней бургомистр перевел волостную управу и полицейский гарнизон из Сверженя в Серебрянку, рассчитывая, что здесь для немецких прихвостней более безопасно: рядом проходит бойкое шоссе, да и в случае чего - ближе добраться до комендатуры.
Такие соседи принесли нашему подполью большие заботы. От нас теперь требовалась исключительная осторожность, осмотрительность. Особенно я боялся за горячего Михаила Прохорова Об этом и повели разговор на очередном собрании. Вопреки ожиданию, Михаил не возражал, только сказал:
- Я подчиняюсь железной дисциплине.
Теперь связь со Сверженем почти что прервалась. Хоть и рукой подать каких-то километра три, - но когда по улице расхаживают полицейские, рыщет бургомистр, присматривается ко всему Артем Ковалев, не так-то просто отлучиться из деревни. Сразу же начнутся допросы: куда ходил, зачем, с какой целью? Легко попадешь под подозрение.
Однажды в июле 1942 года ко мне зашел встревоженный Иван Афанасьевич Михунов. Из Журавич пришло предписание - отправить на работу в Германию шестерых юношей. Что делать? Мы вдвоем так и не смогли найти выхода. Нашла его Татьяна Федоровна Корниенко. Партийное подполье поручило Феодоре Марковой и Григорию Савченко встретиться с бургомистром и предъявить ему ультиматум.
Когда Бычинский приехал в Свержень навестить свою семью, двое патриотов встретились с ним в его доме.
- Тебя не однажды предупреждали, чтобы умерил свою прыть, однако ты не понял нас, - начала Феодора Маркова.
Бургомистр вскочил, будто ужаленный, сунул руку в карман.
- Спокойно, Бычинский, побереги нервы! - твердо сказал Григорий Савченко. - Если ты посмеешь тронуть нас, ни ты, ни твоя свора отсюда не уйдете живыми. Да и семья у тебя...
- Итак, продолжим, - Феодора Маркова уселась в кресло. - Если хоть один человек в волости с твоей помощью будет уничтожен или послан в Германию, ты, как изменник Родины, будешь покаран смертью.
- Что Гитлер потерпел поражение под Москвой, ты знаешь? - с улыбкой спросил Савченко. - Ну а вот этого ты еще не читал, господин бургомистр. Познакомься и прими к сведению...
Трясущимися руками Бычинский взял листок, но никак не мог водрузить очки на широкую переносицу. Наконец металлические дужки зацепились за оттопыренные уши, и бургомистр начал читать то место, которое указал Савченко. Сразу же побледнел, увидев подпись под листком. Это был первомайский приказ И. В. Сталина.
Бычинский еще раз с начала до конца прочел приказ и вдруг уронил листок, низко опустил голову. Надо было кончать затянувшиеся переговоры, и Маркова поднялась с кресла:
- У тебя еще есть время искупить свою вину, Бычинский.
Он тяжело поднялся, поскреб плешивую голову правой рукой и тут же прижал ее к груди:
- Попробую, чтобы не трогали никого. Но... немцам я не указчик.
- Не беспокойся, мы будем все знать: действуют ли, немцы вслепую или по твоей указке Имей это в виду.