Тук-тук-тук…
Проснулся Александр Сергеич в холодном поту. Темно, как в гробу. «А может это и в самом деле гроб?» - с ужасом подумал Александр Сергеич. И стук этот: тук-тук-тук…
Нет, это в сени стучится кто-то. Лёха, поди, вернулся и в дом просится.
«И всё-таки, как хорошо, что это был сон, - подумал Александр Сергеич, разжигая свечу. – Дурацкий, страшный, но сон… Странно, однако, стучатся. Уж не пьяным ли Лёха вернулся. Получил свои деньги и на радостях напился. Но опять же, где он в это время мог напиться? На улице не иначе как полночь ещё. А, может, Лёха всегда так стучится? Может, сие он применяет какие-нибудь франмасонские удары?»
- Да иду я, иду! – проворчал Александр Сергеич, отворяя дверь, и тут же отпрянул. Перед ним стоял не Лёха, перед ним стоял мужик какой-то, мужик чужой, огромный, неотёсанный, самый настоящий русский мужик, которых полно во всех русских губерниях: с длинной кудластой бородой и высоким картузом на кудластой же голове. Мужик был страшно угрюмым, и был он в стельку пьян. Кустистые брови его низко повисли над мутными газами. Разило от мужика вином и стоял он едва на ногах. Ничего доброго от мужика не ожидалось, ни от больших рук его, ни от хмурого взгляда. Александр Сергеич с досадой подумал, что снова не имеет при себе пистолет, и дрын, как назло, Лёха утащил с собою.
- Ты ли будешь станционный смотритель? – тяжело прогундосил мужик.
- Не я, - с охотой соврал Александр Сергеич. – Но я его временно заменяю.
Мужик очень крепко и уверенно отпихнул Александра Сергеича в сторону и прошёл в залу для ожидания, плюхнулся на скамью у стола. Вода стекала с его чёрного пальто. Под скамьёй расползалась лужа.
- Ты своё ремесло уважаешь? – сердито спросил мужик.
- Уважаю, - на всякий случай согласился Александр Сергеич.
- Вот и я своё ремесло уважаю! А сей басурманин мне говорит: «Живой без сапог обойдётся, а мёртвый без гроба не живёт!» Вот, что он мне говорит! Ферштейшь?
Александр Сергеич не страдал набожностью, но на слово «гроб» перекрестился, а мужик заворочал пьяным языком:
- Они все пили за здравие своих кундслёйтен, а почему я не могу выпить за здравие своих? А?! – запалился мужик. - Они, значит шутить со мной вздумали, а я вот выпил! – и мужик стукнул по столу кулаком так, что аж чашечки фарфоровые подскочили и звякнули. - Что ж это в самом деле, чем ремесло моё нечестивее прочих? Разве я брат палачу? Чему смеются басурмане? разве я гаер святочный? Хотелось бы мне позвать их на новоселье, задать им пир горой: ин не бывать же тому! А созову я тех, на которых работаю! Ей-богу созову! Прям сегодня же! Милости просим, мои благодетели, у меня пировать; угощу чем бог послал. Ферштейшь ду михь?
Александр Сергеич на всякий случай кивнул, а сам подумал: «Как бы быстрей отделаться от этого пьянчуги? Так, чтобы без мытарств и драки.»
- Хёршь, - подостыл мужик и качающейся рукою поманил к себе Александра Сергеича поближе. – Я вот вчерась переехал токмо, и мои кундслёйте того ещё не ведают. Сунутся в лавку, а там пусто. Ферштейшь? Коли явятся к тебе адрес спросить, молви им, что переехал Адриан на Никитскую в жёлтый хаус с амуром над воротами и вывеской; они поймут. Ферштейшь?
- Я-я, - ответил Александр Сергеич на немецком, совершенно не понимая, что происходит.
- Ну, на том данке щён! – обрадовался повеселевший мужик. Поднялся, правда, чуть не упал, но устоял и потянулся к Александру Сергеичу. – Дай-ка я тебя поцелую!
- Нет, нет, - начал отмахиваться Александр Сергеич, но мужик крепко ухватил его за плечи, притянул, как соломинку, к себе и своими мокрыми расшлёпистыми губами присосался к скукожившимся от брезгаты губам Александра Сергеича. Нос и щёки Александра Сергеича утонули в колючей мужицкой бороде и ядрёный запах перегара ворвался в ноздри, едва не лишив его чувств. Длилось это, казалось, долго, вечно, но таки мужик, смачно чмокнув, отлепился от Александра Сергеича, отстранил от себя строго, глянул изучающе.
- Чёй-то ты, друг сердешный, оторопел, - прогундосил мужик. - Словно как девка нещупаная целуешься.
- Да, я это… Вам, чай, уже идти пора, - нашёлся Александр Сергеич. -Вас, чай, уже и дома заждались.
Александр Сергеич побоялся, что мужик уходить откажется, будет требовать вино пити на ня, потом придворную и на посошок, и это всё с новыми запанибратскими поцелуями, а следом и вовсе завалится на кровати для ожидающих. Но Александр Сергеич был приятно удивлён.