- Нет-нет, не подведу! – забеспокоился Александр Сергеич. – Мне работа сия нужна очень.
А сам подумал: «Наверное всё-таки подведу».
- Вы, барин, чай не ночью родились?
- Матушка что-то такое рассказывала… - смутился Александр Сергеич.
- Ну, коли ночью, да чай не вчерашней - коней впрягать умеете. Кибитки стоят на улице, а оглоблю в конюшне найдёте…
История первая. Забавная.
Коллежский регистратор уступил Александру Сергеичу свою светлицу. Была она тесна и скромна, воняло из углов клопами. У двери приставлен к стене табурет с тазиком и свежим полотенцем. Под кроватью - урильник. Рыжий Лёха постелил свежую простыню с застиранными кровавыми пятнами, оставленными прежним владельцем, когда тот, ворочаясь, давил под собой клопов.
Александр Сергеич сел на край кровати, грустно разглядывая пошарпанный пол. Тяжко вздохнул.
Один, один остался я.
Пиры, любовницы, друзья
Исчезли с лёгкими мечтами —
Померкла молодость моя
С её неверными дарами.
От свечи оставался огарок. Александр Сергеич не стал его задувать, лёг под ветхое, штопанное-перештопанное одеяло, повернулся лицом к стене, закрыл глаза. Уставшего и измученного, его быстро обуял сон. Но и во мраке ночи, там, в глубине своего мира, он продолжал видеть стихи; они текли, текли…
Мой голос для тебя и ласковый и томный
Тревожит поздное молчанье ночи темной.
Близ ложа моего печальная свеча
Горит; мои стихи, сливаясь и журча,
Текут, ручьи любви, текут, полны тобою.
Во тьме твои глаза блистают предо мною,
Мне улыбаются, и звуки слышу я:
Мой друг, мой нежный друг... эй, барин, просыпайтеся!
Александр Сергеич открыл глаза. В окно лился серый свет пасмурного утра.
Он вскочил, как ошпаренный.
«Господи… Надо ж записать, пока не забыл! Что там было? Свеча… журча… мой нежный друг…»
Но какой там, к чертям, друг? Перед ним стоял всполошённый Лёха и требовал немедленного подъёма.
«Всё… Забыл, – досадливо понял Александр Сергеич. - А такой славный стих был… Что-то про любовь… А может и не про любовь вовсе, а хер его знает про что…
Александр Сергеич присел на край кровати, убитый давящей действительностью. Он теперь не может назвать себя гордо античным гениусом – поэт. Он теперь простой станционный смотритель.
Лёха не унимался. Требовал подъёма.
- Поспешайте, барин! Чиновник к нам пожаловал; дюже сердитый!
- Пшёл вон! – рявкнул Александр Сергеич.
- Я, барин, лучше пойду самовар раздувать. А вы к посетителю пожалуйте.
- Почему я? А где Самсон Вырин?
- А смотритель ещё сегодня утром ни свет ни заря отбыл, не промолвив ни слова. Так что, барин, вы за него теперича.
Александр Сергеич вздохнул, попечалился. Сон, однако, как рукой сняло. Он зевнул, потянулся, почесал взлохмаченные бакенбарды да зашаркал к умывальнице.
Надо бы, наверное, побриться, и нос красный от насморка, припудрить бы надо его. И вон, ноготок что-то заусенится и кутикула растрепалась. Подточить не помешало бы.
Лёха заметил замешательство Александра Сергеича, в мечтательстве рассматривающего свои пальцы. Смекнул, что тот имеет в намерениях вести сборы долгие и томительные, и поторопил сызнова.
- Некогда-с, барин, марафет наводить; одевайтесь скорее-с!
- Пшёл в баню! – буркнул Александр Сергеич.
- Не понял?
- Иди ставь самовар и доложи гостю, что я сейчас выйду.
……………
Едва Александр Сергеич раздвинул занавеску, как на него тут же обрушился набор претензий и призывов:
- Придет ли час моей свободы?
Пора, пора! Впрягай коней!
Брожу здесь кругом, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
С дождём и ветром хладным споря,
По бездорожью хряпнул горя