На стекла хладные дыша,
Задумавшись, моя душа,
Холёным пальчиком писал
Мечтая и увлечено
Большую букву «О»
А меж тем Евгений продолжил свои записи на стекле и поставил в букве «О» ещё две точки, приговаривая:
- Точка, точка, запятая
Вышла рожица кривая!
Александр Сергеич на сии слова рот открыл и вперёд подался; обомлел, как есть. А Евгений добавил:
- Палка, палка, огуречик
Вот и вышел человечек!
- Как это у вас… так просто, так гениально! – восторженно крикнул Александр Сергеич. – А я вот всё только в профиль рисую.
Тут в комнату вбежал Лёха. Мокрый. Волосы ко лбу прилипли. Вода с него сливалась на пол.
- Барин, тройка готова! Прошу, коли вы спешите. Кучер на козлах сидит, дожидается и уже бранится. Кони, говорит, мокнут и околеют так
Евгений поднялся, принял свою подорожную.
- Прощайте, друг же мой любезный,
Вы услужили мне полезно.
Бегу я с этого двора!
Ну всё, пора, мой друг, пора!
История Вторая. Обольстительная.
Александр Сергеич сидел за столом, разлинёвывал новую книгу. Скучал. На полях книги он по привычке начал выводить свои профиля. Как же там Евгений приговаривал? Точка, точка, запятая… Нет, не выходили у Александра Сергеича портреты в анфас. Такому учиться надо, и, наверное, не мало.
В комнате стояли натопленные сумерки. Самовар остывал. По бубликам пробежал таракан. Лёха сидел напротив, надменно глядел в книгу на вытянутых руках и громко, коряво читал из Всеобщего письмословия, предлагавшего легчайший способ основательнаго учения русскому языку, с седьмью присовокуплениями разных учебных и полезнозабавных вещей. «Крокодил зверь водный, - поучительно почти кричал Лёха. – Спина его, яко гребень, глава василискова, хобот змиев. А егда имать человека ясти, плачет и рыдает, а ясти не перестаёт. И егда имать главу от тела оторвав, зря на неё плачет!»
Александр Сергеич слушал его без участия и с грустью думал: «Тоска, кокая глубокая тоска! Томление духа! Жизнь проходит без пользы. А ведь мне цыганка памятник нерукотворный обещала…»
Из маленького окошка лился скупой пасмурный свет. На улице дождь хлестал по грязи. Тучи низко стелились над деревьями, а перед крыльцом разлилась большая лужа. За лужей стоял старый и корявый, но всё ещё зелёный дуб. Удивительно, когда вся природа сдалась и приготовилась к зиме, это дерево храбро упрямилось холоду и непогоде. Александр Сергеич отвлёкся на лужу. Замечательная лужа. Глубокая, наверно, поди по щиколотку и более будет. Вот и хорошо, что там лужа, дотянулась прям до ступенек. Поделом всяким чиновникам хаживать на станцию. Пусть топят в ней свои штиблеты и вымачивают панталоны. Эта прекрасная лужа со шлёпающими по ней дождевыми каплями навевала нежную, тоскливую романтику. И вот на неопределённой странице свежей разлиневыной книги, Александр Сергеич уже выводит новые строчки…
Унылая пора! Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса —
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса…
И вдруг – выстрел.
Лёха тут же вскочил.
- Стреляли барин-с!
- Я и сам знаю.
- Неужто разбойники? Я слыхал, в местных лесах разбойники завелись. Помещик один своё имение вместе с судебными чиновниками пожёг, подался в бега и с тех пор грабит кого не попадя.
- Нет, дурак, сие дуэль! Странно, однако, почему нет второго выстрела. Видать, меткий был стрелок. Пойду-ка погляжу.
- Не ходите, барин-с. А вдруг всё-таки разбойники?
Но Александр Сергеич уже спешил на улицу. Он накинул на себя крылатку и нацепил по дороге цилиндр. Выбежал в сени, проскочил через порог, по ступенькам вниз и…
Александр Сергеич сам очутился в луже, которую пророчил другим. Горько отметил он, что хладная вода уже наполняла его собственные туфли. И да, Александр Сергеич не прогадал: лужа была действительно чуть выше щиколоток.
А навстречу ему залихватски вышагивал бравый молодой человек, в сапогах, высоком картузе и шинели. В руке он держал пистолет, и пистолет ещё дымился. Капли дождя рвали лёгкие струйки дыма, стремясь их затушить.