— Какой вопрос? — Лин снова растерла лицо. — А, да. Простите. Я… — она замолчала, пожала плечами, выдохнула резко, совсем как в казармах перед тем, как начать допрос. — Попала сюда и не смогу вернуться, вот и все. Мне кажется, этого достаточно для любого «происходит».
— Достаточно. Но ты чего-то не договариваешь. Ты еще не знала, что пути назад нет, тогда чего настолько сильно испугалась? Я бы решил, что меня, но, во-первых, не было причины, а во-вторых, когда я касаюсь тебя, ты испытываешь что угодно, но не страх.
В саду давно зажгли фонари, лицо Лин под рассеянным желтым светом выглядело осунувшимся, измученным и таким напряженным, будто тут решался даже не вопрос жизни и смерти, а что-то гораздо более важное. А потом она нервно вскинула подбородок, сжимая челюсти. Глаза блестели, и сейчас в них не было страха — только решимость и безысходность.
— Уже знала. Вы говорили, что не разрешите проверить, да я и сама сразу поняла — даже если есть путь, не отпустите, нельзя отпустить. Не дура ведь. Кто отпустил бы? А здесь… Я просто представила, что со мной станет. Чем все кончится. Чем будет занята моя жизнь. В кого я превращусь. Потеряю себя. Это страшно. Очень.
Она говорила все быстрее, рваными, неловкими фразами, даже, кажется, дрожала, и вдруг — мотнула головой, треснула кулаками по столу и замолчала. Опустила голову. Сказала:
— Ненавижу быть слабой. В бездну истерики, я в порядке. Пока еще в полном порядке.
— И в кого же ты превратишься? — Асир подался вперед, почуяв за всей этой сумятицей мыслей и слов настоящую правду — именно она отдавала болью и той самой паникой, которая так удивила в казармах.
— В анху, — зло бросила Лин. — В скулящую течную анху. В ничтожество!
Глава 6
Всю дорогу до дворца Лин молчала. Она и жалела о приступе откровенности, и радовалась, что высказала все прямо: так было легче, чем держать в себе. Чувствовала изучающий взгляд, от которого хотелось сжаться, и прикрывала глаза, отгораживаясь и от этого взгляда, тяжелого и жаркого, и от собственных взбунтовавшихся эмоций. Впереди ждет работа, нужно быть в форме.
Что такое трущобные анхи, Лин знала прекрасно. Лучше, чем хотелось бы. Могла бы и сама такой стать, если бы не социальные программы, в годы ее детства еще работавшие как надо, а не как расщедрится жадная сволочь, пробившаяся в кресло городского головы. Ни достойной работы, ни постоянного кродаха, ни регулярных подавителей — и готово существо, которое человеком назвать можно лишь с большой натяжкой. Не ничтожество вроде светских «львиц», охотниц на статусных кродахов. Страшнее. Рабыня инстинктов, в мозгах у которой остались лишь три базовые потребности, необходимые для выживания: забиться в нору, пожрать и подставиться, когда придет течка.
Но к тому, что увидела, Лин все же готова не была.
Владыка привел ее в нижнюю часть дворца, пришлось долго спускаться по винтовой лестнице в глубокое подземелье. Тут пахло сыростью и не страхом даже, а диким, животным ужасом. У подножья лестницы поджидал Ладуш.
— Как обычно, — сказал он, хотя владыка Асир ни о чем не спрашивал. — Тебе виднее, повелитель, но я бы сказал, там есть, на что посмотреть. Конечно, придется постараться, чтобы привести их в приличный вид, но…
— Течные есть?
— Одна. И еще одна на грани.
Владыка обернулся к Лин, взглянул внимательно, будто прикидывал, можно ли запускать ее в подобное место, не грохнется ли сразу в обморок, не начнет ли кидаться на стены.
— Веди.
Дверь, открытая Ладушем, была тяжелой, щедро окованной металлом, и запиралась намертво. Перед ней стояли навытяжку четверо клиб. А вот за дверью стражи не было. Яркий свет факелов резанул по глазам так, что Лин инстинктивно зажмурилась на несколько мгновений. В ноздри ударил запах, а в уши — звуки, которых она предпочла бы не слышать никогда в жизни: вой, плач, крики, тихие болезненные стоны, надрывный скулеж. Ужас, боль, ярость, отчаяние — ничего больше.