Белая рубашка, темно-зеленые шаровары, жилет на пару тонов светлее — она перерыла весь шкаф, но все же нашла более-менее нормальные, то есть почти непрозрачные вещи. Мерзкие тапки без задников — их здесь стояло, кажется, под каждый цвет, Лин взяла самые темные из зеленых. Камни, вышивка, ласкающее ощущение шелка на коже. Как будто она не агент охранки, а светская проститутка, охотница за кродахами.
— Сальма! — окликнула Лин. — Туалет, завтрак, кофе. Потом — что здесь где.
— О, отлично, я тоже выпью! — обрадовалась тут же появившаяся анха и сразу сморщила нос. — Только не кофе. Идем. Ну, тут ты уже была, — она обвела рукой огромный светлый зал, в который, кажется, выходили комнаты всех анх, располагавшиеся по кругу. В центре зала бил фонтан, мягко шелестели струи. Вокруг расстилались ковры, стояли столики и кресла, от разноцветных, небрежно разбросанных по полу подушек рябило в глазах. На куполообразном своде над головой не было свободного места: густые росписи, орнаменты, птицы и невиданные звери. — Это общая комната. Вон там, — указала на одну из дверей, — выход в сад и лестница наверх, потом покажу. А сейчас, — она провела Лин к другой двери, — тебе сюда: купальни, комнаты для личных нужд и все необходимое, чтобы привести себя в порядок. Иди, а я пока распоряжусь насчет завтрака. Ты что любишь? Фрукты, сладости, выпечку?
— Еду, — буркнула Лин. — Откуда я знаю, чем здесь кормят? Сытное что-нибудь. Сладкого не надо. — И, не дожидаясь ответа, сбежала в «комнату для личных нужд».
Когда вернулась, Сальма ждала, сидя на подушке перед низеньким столом, заставленным всяческой снедью. Лоснились на блюде желтые бока груш и тугие темно-синие грозди винограда. Белело в стеклянном кувшине молоко, поднимался пар над поджаристыми золотистыми кусочками хлеба. Тонкие, почти прозрачные ломтики сыра стыдливо желтели из-за тарелки с омлетом и толстыми колбасками. Лин оглядела все это великолепие, села напротив Сальмы, придвинула к себе омлет и колбаски, налила молока в пузатый, расписанный цветками граната бокал, в три слоя уложила на хлеб сыр. Сальма, скромно отрезавшая серебряным ножичком дольку груши, округлила глаза, хотела, кажется, что-то сказать, но Лин успела первой:
— Это здесь называется «сытно»?
— Это здесь называется «плотный завтрак для изголодавшихся анх», — улыбнулась Сальма. — Я столько даже на обед не съем. Но если не наешься, можно попросить еще. За той дверью, — она показала ножом, — евнухи и слуги. Если ты чего-то хочешь, в любое время дня и ночи, просто скажи им.
Лин кивнула: это была ценная информация. Наверное, ценная. Если бы она хотела чего-то в этом мире, а не единственного, невозможного — вернуться. Чего вообще можно хотеть, если ты заперта в серале? Персиков, о которых говорила вчера Дикая?
— Чем вы здесь занимаетесь? — спросила, проглотив кусок омлета.
— О, кто чем. Если любишь гулять, тебе понравится в саду. Я не люблю, в Имхаре слишком жарко, у меня на родине тоже, но там — море. — Она подняла взгляд, изменившийся, как будто затуманенный воспоминаниями. Добавила тихо: — Я из Баринтара. — И продолжила совсем другим, оживленным тоном: — Если нет — в твоем распоряжении часть дворца и башня. Библиотека, танцевальный зал, зал для занятий, правда, им мало кто пользуется, зал для развлечений. Я вот, например, немного рисую, правда, хуже, чем Тасфия, но Ладуш говорит, хорошо получается. А, еще есть зал для упражнений, но с тех пор, как владыка казнил Сеналя, нового учителя у нас нет, да, честно говоря, не очень-то и хотелось. Когда я приехала, целую неделю потратила только на то, чтобы все осмотреть и запомнить, — она взяла чашу с чем-то густо-розовым, отпила, довольно жмурясь. — Путалась в комнатах и переходах. Это было весело.
— Для занятий, для развлечений, для упражнений, — повторила Лин. — И какие же занятия, развлечения и упражнения достойны личных анх повелителя? Да, и за что казнили этого Сеналя?
— О, об этом лучше спроси у Лалии. Я как раз только приехала, так что подробностей не знаю. Но история вышла неприятная. Сеналь был клибой, обычно на тренировках присутствовал Ладуш. Но однажды, — Сальма покусала губу, помедлила, будто подбирая слова. — Ладуша не было, и он… слишком многое себе позволил. Владыка не терпит, когда к нам прикасается кто-то чужой.