Из маленького, забранного решеткой окошка под потолком лился лунный свет. Хесса смотрела на него, привалившись спиной к холодной стене. Лежать она больше не могла, только ежиться, неловко подтягивая связанные колени к груди, и стискивать зубы от злости и бессилия.
Разряженный петух Ладуш не причинял боли, когда расковал утром, а потом вязал по рукам и ногам, наоборот, будто нарочно издевался — прикасался мягко, стягивал не слишком туго, но все равно не развяжешь — Хесса пробовала. Ободрала в кровь запястья, чуть не вывихнула плечи — не помогло. Тонкие тряпки, в которые ее вырядили вместо привычных домотканых штанов и рубахи, щекотали ставшую чересчур чувствительной кожу, раздражали мягкими, незнакомыми ощущениями. Шаровары давно промокли и теперь облепляли задницу, так что при любом даже намеке на движение Хесса вздрагивала и морщилась.
Она не знала, что ей уготовано — может, свихнется к утру, а может, швырнут на потеху стражникам. Соберется привычная толпа с подначками и улюлюканьем. Будут смотреть, жадно капая слюной, или даже поучаствуют в забаве. Какая, к бестиям, разница, где она — посреди трущоб или во дворце? Кродахи везде одинаковые — наглые похотливые твари, которым плевать на всех, кроме себя. С Рыжим можно было договориться хотя бы на полноценную вязку, пусть и со зрителями, здесь договариваться не с кем. Значит, будет много кродахов и много боли. От одной мысли к горлу подкатывала тошнота, но в голове уже мутилось. Желание с каждой минутой становилось все острее, а значит, скоро станет все равно с кем, как и сколько раз.
Дверь открылась, когда Хесса наконец сдалась и позволила себе закрыть глаза, отдаваясь ощущениям, проваливаясь в вязкое, жаркое томление. В ноздри ударил запах кродаха — сильный, яркий, свежий, как глоток ледяного воздуха. Знакомый. Только раньше от него не заходилось так сердце и все внутри не орало оглушительно: «Хватай! Держи! Выпроси, вымоли хоть немного близости. Вперед!»
Она с трудом приподняла тяжелые веки. В первую секунду даже не разглядела ничего: все плыло, как в густом тумане. Только запах вел, направлял, подталкивал. Хесса жадно втягивала его носом, хватала пересохшим ртом. Ее уже трясло, клацали зубы, как у припадочной. Первый советник владыки. Подлец, скотина каких поискать, проклятый Сардар, склонялся над ней — паршивой анхой из трущоб, как будто так и надо. Как будто пришел не проверить пленницу, а зачем-то еще. Хотя с какой стати ему проверять трущобную анху? Вчера уже напроверялся. Хесса до сих пор чувствовала жесткую хватку в волосах, колено на спине и мягкий ковер, в который ее тыкали мордой, как обделавшегося щенка.
— Сейчас развяжу, — сказал Сардар. — Вздумаешь беситься — вырублю.
Голос его звучал низко и раскатисто, посылая нервную дрожь по всему телу. Хесса хотела заорать, рвануться подальше, врезать головой под челюсть, но все силы уходили на то, чтобы сдерживать рвущиеся из глотки стоны. Текло уже неостановимо, тонкая промокшая тряпка впивалась в промежность не хуже дерюги, даже, пожалуй, сильнее.
Сардар не развязывал, просто располосовал кинжалом веревки и подхватил на руки.
— Какого… плешивого… мерина? — с трудом выдавила Хесса. По слову, еле ворочая языком. Получался какой-то убогий хрип вместо нормального возмущения. — Я сама могу!
— Заткнись. Будешь волочиться по коридорам до утра, соберешь всех встречных или свалишься по дороге.
— Куд-да ты меня тащишь, ур-род? — Хесса старалась совладать хотя бы с руками, но без толку — они тянулись схватить, удержать. Под тонкой рубашкой Сардара было тело — горячее, гладкое, сильное, чтоб ему провалиться, тело кродаха, и тянуло к нему со страшной, выворачивающей душу и мозги силой.
— Есть варианты? — выплюнул тот. — Трахать, психичка недоношенная.
— Убью, — пообещала Хесса, вцепляясь в его плечи сильнее.
— В другой жизни. Последний раз предупреждаю — не выделывайся.
— А то что?