— Зато слышу, — отозвалась Лалия. — Заедай виноградом, здесь все равно больше нет ничего подходящего.
Лин смотрела на пальцы владыки, пока тот отделял ягоды. Руки у него были красивые, крупные и ухоженные, как сказала бы Лалия. И все же они больше походили на руки воина, чем повелителя, который давно не держал оружия. Асир носил всего один перстень — с крупным алым камнем, в котором будто горело пламя. Черные, большие, глянцево блестящие ягоды смотрелись на его ладони почти как драгоценные бусины, из ближней, слишком небрежно оторванной от кисти, подтекла капля сока. Лин наклонилась, взяла ягоду губами, слизнула натекший на ладонь сок и закрыла глаза, впитывая вкус спелого, переслащенного винограда. Нет, два вкуса, причудливо смешавшихся — она поняла вдруг, что впервые коснулась владыки губами, языком, и уже привычный густой, яркий запах теперь дополнился таким же ярким, зовущим вкусом.
Лин глубоко вздохнула, подняла лицо от раскрытой ладони владыки и сжала зубы. Сладкий сок брызнул на язык, на нёбо, заполнил рот. Она поставила недопитый бокал и оперлась рукой о наваленные рядом подушки. Так было удобнее. Наклонилась за следующей ягодой, теперь уже намеренно прихватив губами ладонь, ощутив шершавые бугорки мозолей и собрав еще несколько сладких капель.
Владыка вдруг подался ближе, провел свободной рукой по спине к шее, под платком. Обвел кромку халасана сзади, кончики пальцев вдавились между плотной тканью и кожей, двинулись, ласково и немного щекотно.
— Значит, вот так, — сказал он тихо. — Взяла и надела.
Лин подняла голову. Облизала губы, измазанные соком — странно, хотя виноград был сладкий, их все равно слегка пощипывало, будто от кислого.
— Да, взяла и надела, — она встретила взгляд владыки, не пытаясь угадывать, что в этом взгляде. — Потому что это правда. Потому что я не смогла сказать это прямо, хотя очень хотела, а потом изгрызла себя за нерешительность.
— Что-то изменилось, так? Ты пахнешь иначе.
— Праздник, — пожала плечами Лин. В самом деле, не рассказывать же владыке, как обнаружила у себя появление смазки и в какую панику впала? И даже не потому, что стыдно, а просто смешно! — Не знаю насчет запаха, но когда до меня дошло, сколько людей и с какими чувствами будут на нас пялиться, я решила: пусть утрутся. Я рада быть сейчас рядом с вами, так почему должна это скрывать или стыдиться?
— Да, я еще в прошлый раз понял: праздник — отличное объяснение всему, что с тобой происходит, — Асир убрал руку с шеи, слегка надавил на затылок. А потом Лин накрыло его запахом с головой. Губы у владыки были твердыми и уверенными. Он целовал, не спрашивая и не сомневаясь, и Лин казалось — слишком быстро. Она не успевала сориентироваться. Она вообще ничего не успевала, потому что ничего не умела, как-то не пришлось ей раньше целоваться. Даже в шутку или ради эксперимента. Хотя, пожалуй, стоило радоваться, что первое впечатление не оказалось смазано очередными воспоминаниями о собственной дурости. Потому что этот поцелуй был настоящим, драгоценным, таким, который стоит запомнить навсегда. И собственная неловкость не казалась стыдной, а нормальной, правильной и естественной. И вело голову хлеще, чем от вина, и вкус владыки был ярче, слаще и пьянее, чем вкус вина, и дышать было нечем, потому что на дыхание просто жаль было тратить время. А потом все кончилось.
— И этого ты тоже не должна стыдиться, — сказал Асир, и небо над ними вдруг взорвалось грохотом и ослепительно-яркими вспышками. Над головой распускались цветы с семью лепестками и рассыпались звездами, пылали огненные фонтаны, опадая искрами и вспыхивая вновь, и, сколько бы фейерверков Лин ни видела в Утесе, этот стоил того, чтобы на него полюбоваться.
Но, прежде чем отвести взгляд от лица владыки, она все же ответила:
— Я и не стыжусь.
И с ошеломившим ее саму счастьем подумала: «И не боюсь совсем». Это не нужно было произносить вслух. На макушку снова опустилась тяжелая ладонь, и Лин показалось — Асир чует и все понимает. Она коснулась пальцами его колена. Почти как в первый день, в казармах. Но теперь — не потому, что так было надо, а потому что тянуло прикоснуться. Пусть он поймет и то, как сильно она хочет провести с ним первую течку. А может, и не только первую. Быть рядом, даже у его ног, как сейчас.
Поймет, что она наконец поверила: это совсем не значит предать себя, пойти на поводу у животной половины. Теперь она знает — со своим зверем можно подружиться. И, кажется, готова принять свою суть и стать такой, какой хотел ее видеть владыка. Настоящей анхой для него.