И снова смех, шумный и разноголосый. Залаяли собаки. Но резкие звуки гармошки перекрыли все. В темноте они ширились, множились, порождая атмосферу всеобщей раскованности и веселья.
— Я пойду, а то поздно, — сказала Дана, поднимаясь со скамейки. — Который час? Во всяком случае, поздно. Мои, наверное, легли.
— Хорошо, Дана, иди…
— Да, но ты мне не объяснил, что же это за силы?..
— Я сдержу свое слово и скажу тебе в другой раз, — заверил ее Санду.
Сказав это, он тоже поднялся и схватил Дану за руку. Потом притянул девушку к себе, нежно погладил грубой ладонью ее длинные шелковистые волосы, крепко поцеловал в губы, чувствуя, как его охватывает сладкий трепет.
— Ну ладно, оставь что-нибудь и на завтра! — пошутила Дана, легко выскальзывая из его объятий.
Санду улыбнулся и, взяв ее под руку, потел рядом с ней к калитке.
— Обо всем мы говорили, Дана, только о нас с тобой не прозвучало ни слова, — вздохнул он. — А как я ждал встречи с тобой, сколько хотел сказать…
— Правда?
— Чистая правда.
— Ладно, будет у нас еще время, — ответила она, легко ступая рядом с ним. — Тем более что ты никуда не уезжаешь… Да, между прочим, я недавно сидела в парке на скамейке, у которой мы с тобой встретились в первый раз.
— Когда мы еще туда сходим?
— Когда хочешь.
— Хорошо, решим вместе…
Дана открыла калитку и собралась уходить. Санду задержал девушку, говоря, что хочет прошептать ей важную вещь на ухо, и она, послушная, обернулась.
— Какую?
— Подойди поближе, тогда услышишь…
Она наклонила голову, он притянул ее к себе и, целуя в глаза, сказал:
— Я хочу, чтобы ты быстро уснула и видела хорошие сны!
— Хорошо, я так и сделаю! — заверила она его с улыбкой и выскользнула на улицу.
Санду услышал, как Дана идет по соседнему двору, потом увидел через щель в заборе, как белым пятном в ночи она поднимается по ступенькам веранды.
14
Михай жил дома уже почти две недели, за это время он внешне сильно изменился. Теперь он ходил чисто одетым, выбритым, в отутюженном костюме и начищенных ботинках, одним словом, выглядел культурным, интеллигентным человеком. Волосы же оставались нестрижеными, длинными и лохматыми, потому что он не мог сходить в город к парикмахеру. Пробовал подровнять их ножницами, но стало только хуже, и он отказался от этой затеи. Михай немного поправился, лицо округлилось, но все равно он оставался очень худым. Делать ему было нечего, и он проводил время за чтением газет, книг, помогал матери по хозяйству, слушал радио. Чаще всего он сидел в комнате, которая выходила на улицу, и следил за тем, чтобы ни один человек незаметно не вошел во двор. Им мог оказаться сыщик из полиции или военный из городской комендатуры. Он решил в случае необходимости спрятаться в глубокой траншее, вырытой в огороде, на соседнем дворе. Михай вышел бы тогда через заднюю дверь на кухне, прячась за деревьями, пролез бы в дырку, которую приметил в заборе, и через две-три минуты был бы в безопасности. Но прошло много дней, и, судя по всему, никто не интересовался его судьбой. Кроме вызова отца в полицию, не случилось ничего, что могло бы его встревожить.
«Вероятно, — думал Михай, — кто-то все-таки караулит меня ночью или днем на нашей улице. Не настолько же они наивны, чтобы пренебречь такой простой возможностью… А может, они думают, что я не вернулся домой? Допустим и такой вариант… Они считают, что я достаточно осторожен, чтобы не явиться к родителям…»
Правда, у Михая была одна зацепка… Однажды ночью, когда вместе с поляком, бежавшим, как и он, из лагеря, они пробирались мимо небольшой станции, поблизости случилась железнодорожная катастрофа. Столкнулись два поезда, товарный и пассажирский. Было много человеческих жертв — десятки, если не сотни мертвых; некоторые до того изуродованы, что их невозможно было опознать. Пользуясь ночной темнотой и паникой, которая охватила всех, кто был на станции, Михай смешался с толпой и, сделав вид, что помогает переносить раненых, вынул из кармана мертвого немца документы, положил вместо них свой военный билет, письма и фотографии. С тех пор он путешествовал под именем Отто Малера, поставщика фабрики сафьяновых изделий в Берлине… «Быть может, немецкие власти, найдя мои документы в кармане мертвеца, решили, что я погиб, и отказались от розысков, — говорил он себе. — Сразу после побега они разослали, конечно, соответствующие бумаги, чтобы меня искали повсюду, но потом, найдя на месте катастрофы мои документы, они, возможно, перестали искать меня».