Глава 4
Сглатываю, пытаясь смочить засохшее горло, иначе слова грозят застрять, так и не выйдя из моего рта:
- Разве я задержалась? Две недели, как обычно.
На дрожащих ногах подхожу к креслу и сажусь. Стук в дверь едва не заставляет меня подпрыгнуть, едва сдерживаюсь, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники.
Слуга завозит столик с напитками и закусками. Подвозит к столу, выставляет это все, предварительно положив красивую скатерть на полированное дерево. Мы молчим.
Когда за слугой закрывается дверь с другой стороны, я встаю, очень надеюсь, что деловито и уверенно, как сестра, подхожу к столу, наливаю себе чай. Беру чашку с блюдцем.
- Три недели, - разрезает тишину голос Эрвина. Он следит за каждым моим движением, как дикий зверь. У меня появляется ужасное ощущение, словно я доверчивая добыча затаившегося хищника.
- Что? – переспрашиваю, сделав глоток, ощущая, как живительно тепло разливается по пересохшему горлу и проходит вниз, согревая мое тело изнутри.
- Ты была у родителей три недели. Сообщила мне об этом, уже когда приехала к ним. Или у тебя провалы в памяти?
Чашка в моих руках слишком громко стучит об блюдце, когда я ее ставлю. Три недели? Но Каллиста была у нас четырнадцать дней. Как всегда. Раз в сезон она приезжала нас проведать и оставалась на две недели. Ни днем дольше, говоря, что иначе муж выгонит ее из дома. А теперь выясняется…
- Да… просто устала с дороги. Спасибо, что позволил мне погостить у родителей дольше обычного.
Эрвин фыркает.
- А разве ты у меня спрашивала? Поставила перед фактом и все.
- Я не хочу ссориться…
- Разве? – иронично приподнята бровь.
- Именно так. Давай лучше вместе пообедаем, я проголодалась в дороге.
- У меня нет аппетита, - отрезает. – А ты можешь делать все, что хочешь.
И Эрвин уходит, оставив меня одну. Почти падаю в кресло, чувствуя себя обессиленной. У меня не получится… Я даже спокойно смотреть на него не могу. Внутри все болит, словно раскаленный прут вонзили в грудь и прокручивают то вправо, то влево.
Это просто какая-то пытка. Видеть родное когда-то лицо, губы, целовавшие меня так жарко, что я забывала обо всем. Я не знала Эрвина таким… таким… темным. Со мной он всегда улыбался, шутил, подтрунивал. Мы много смеялись. И разговаривали. Я легко могла ему все рассказать… кроме того, что у меня есть сестра. И как оказалось, зря.
Вспомнилась наша вторая встреча. Мы обменялись книгами и договорились, что если что-то изменится и мы не сможем увидеться, то оставим записку в дальнем отделе библиотеки, в томике стихов забытого поэта.
Вздохнув, выхожу из гостиной. Горничная уже тут как тут.
- Я провожу вас, - говорит.
По широкой и высокой лестнице мы поднимаемся на второй этаж. Комнаты сестры выдержаны в темно-синем и золотом цветах. Ярко, на грани с безвкусицей.
Я долго отмокаю в ванной. И хоть тело мое расслаблено лежит в пене и маслах, мысли беспокойно кружатся в голове. Где была Каллиста неделю до того, как приехала к нам? Зачем она соврала своему мужу? Она всегда говорила, что это Эрвин указывает ей, что делать и как жить, что он властный и бескомпромиссный. И тут оказывается, что у нее есть гораздо больше свободы, чем сестра говорила.
Лгунья. Я не удивлена. Она всегда такой была. С самого детства.
- Девочки, кто разбил вазу? – мать смотрела на нас крайне злобно. Казалось, скажи мы хоть слово, признайся, и она накажет розгами. Не посмотрит, что нам только шесть лет.
- Когда мы пришли, она уже лежала на полу, разбитая, - говорит Калли своим хрустальным голоском.
Я расширившимися глазами смотрю на сестру. Это она схватила вазу. Я просила не трогать фарфоровую, тонкой работы вещицу, зная, что мать ею очень дорожит. Но сестра хотела посмотреть, что внутри. Я пыталась забрать, Каллиста стала дразниться. В какой-то момент она разжала руки и ваза упала на пол.
- Ты разбила ее! – вскрикнула я, в испуге зажав руками рот.
- Нет! Это ты ее разбила. Я думала, что ты уже держишь вазу и отдала тебе, а ты не удержала. Ками-криворучка!