Господи, помилуй.
Жгучая необходимость разрядки скручивается внизу живота. Я двигаюсь вперёд в тот же момент, когда она наклоняется вниз, и вхожу глубже. Слишком глубоко. Головка упирается в мягкую ткань у неё в горле. Она давится. Глаза наполняются слезами. Пульс сбивается.
— Ох, чёрт, Сал, я…
Но она просто качает головой.
Глотает. Глотает снова, принимая меня глубже, сантиметр за сантиметром.
Она выходит за свои пределы. Ради меня. Вместе со мной.
— Помни, — рычу я, — ты глотаешь.
В ответ она медленно проводит большим пальцем по моей татуировке Jack and Coke. Всё моё тело дёргается. Меня накрывает ослепляющее, жгучее ощущение, разрезающее меня изнутри, и я кончаю. Горячими, сильными толчками прямо в рот Салли.
Этого много. Я чувствую это. Переживаю, что она может захлебнуться, поэтому немного отступаю, давая ей возможность проглотить. Смотрю, как двигается её горло, пока она делает именно это, всё ещё держа кончик моего члена во рту. Капли спермы собираются в уголках её губ.
— Посмотри на себя. Такая хорошая девочка. Ты выглядишь потрясающе вот так. Чертовски прекрасна, Солнце, когда вся в моём.
Теперь мне хочется кончить на её грудь. На её живот. На её спину и между её ног. Пяти недель точно не хватит, чтобы сделать со Салли всё, что я хочу.
Меня охватывает непреодолимое желание попросить её остаться. Провести ночь. Чёрт, провести все выходные.
Я уже это вижу.
Сначала я отвезу её домой. Отмою её в душе, и на этот раз вода будет обжигающе горячей. Я дам ей надеть одну из моих рубашек — без штанов и без трусиков. Разожгу камин в спальне. Мы будем трахаться в моей постели. Я приготовлю для неё ужин. Налью коктейли. Мы потрахаемся снова. А потом посмотрим сериал. Может, фильм.
Мы будем спать голыми. Проснёмся и займёмся сексом перед кофе. И после тоже. Потому что какого чёрта нет? Позавтракаем, а потом я опущусь на колени перед ней прямо на диване в моей гостиной. Посмотрим ещё один сериал. Потрахаемся снова.
А потом что?
Мы ведь не умчимся вдвоём в закат, это уж точно. Все узнают. Как-то, но узнают. Если Салли не вернётся домой к родителям, это будет самым очевидным сигналом. Джон Би и Пэтси ни за что не одобрят, что их драгоценная принцесса крутит что-то со мной. Кэш вообще прибегнет к убийству, без вариантов.
Оно того стоит?
Со мной явно что-то не так. Нормальные, разумные люди не разрушают свою жизнь ради того, чтобы временно удержать девушку в своей постели.
А Салли заслуживает нормального. Стабильного. Парня, который хочет того же, чего и она. Она заслуживает всего. А я просто парень из маленького городка, чьи руки сейчас, в буквальном смысле, связаны. Салли не может остаться. Я был бы последним ублюдком, если бы попросил её. Хотя…
Она ведь согласилась, что не будет ни с кем другим.
Нет. Я не буду в это углубляться. Не могу.
Меня всё ещё потряхивает от послевкусия оргазма, но я всё же выдавливаю:
— Развяжи меня.
Салли кивает и встаёт. Я замечаю, как она морщится, кладёт ладонь себе на поясницу.
— Ты в порядке?
— Кто бы мог подумать, что минет — это такая нагрузка. — ухмыляется она.
И тогда я вижу покрывающие её кожу мурашки. Соски розовые и твёрдые. Она мёрзнет. Или, как и я, совершенно ошеломлена тем, что только что произошло, и её тело сходит с ума.
Она прижимает свою грудь к моей руке, пока развязывает верёвку. Запястья саднят, и когда я опускаю взгляд, то вижу красные следы.
— Верёвка и тебя задела. — нахмурившись, замечает Салли, аккуратно проводя пальцами по этим местам.
Поднимает глаза.
— Мы, похоже, превращаем друг друга в сплошной беспорядок, да?
Ты превращаешь меня в хаос из чувств, которые я не должен испытывать.
Я не могу попросить её остаться. Не могу сказать, что люблю её. Но могу согреть её. Заставить почувствовать себя любимой. Желанной. Нужной. Потому что именно это я ощущаю, когда смотрю на неё, а она смотрит на меня в ответ — потребность.
Мне нужно, чтобы эта девушка осталась в моей жизни. А значит, снова отпустить её. Или…
Это значит, что мне стоит наконец набраться смелости и сказать ей, что я чувствую? Потому что мне уже осточертело притворяться. Это значит, что я больше никогда не должен её отпускать?
Кровь приливает к моим плечам и бицепсам, когда я поднимаю руки и беру лицо Салли в ладони.
Она любит, когда я так делаю.
— Ты в порядке? — мягко спрашивает она. — Ты молчишь.
Заглядывая ей за плечо, я замечаю её стетоскоп на полу у её ног. Наклоняюсь, поднимаю его, раскрываю трубки и аккуратно вставляю силиконовые наконечники в её уши. Прижимаю металлический диск к центру своей груди.
— На самом деле, я совсем не молчу, — говорю я, беря её ладонь и укладывая поверх стетоскопа.
Глаза Салли широко распахиваются, когда она слышит, как бешено стучит моё сердце.
— Вот что ты со мной делаешь, — шепчу я. — Если ты спросишь меня, мы творим чертовски прекрасный беспорядок, Солнце.
Затем я прижимаю губы к её губам.
И она улыбается, когда слышит, как мой пульс становится ещё быстрее.
Глава 17
Салли
Ложь, ложь, ложь
Его поцелуй на вкус как мы.
Я на его губах, он на моих, и этот вкус — грязный, земной, невероятно интимный. В сочетании со звуком его учащённого сердцебиения в моих ушах это просто ошеломляет.
Я начинаю дрожать.
Хотя, если честно, я дрожу с тех пор, как Уайатт рассказал мне про свою татуировку — ту, которую я никогда раньше не видела.
— Мне нужно было оставить тебя рядом. По-своему.
Джек с колой — это не просто татуировка. Это признание. Признание, которое так сладко, так значимо для человека, который всегда держит всё в себе, что я не могу не чувствовать, что он действительно хочет меня. Так, как я никогда не думала, что он сможет.
Он раскрывается, понемногу, шаг за шагом, и я не хочу, чтобы он останавливался.
Наверное, поэтому я и поддалась своему безумию, этому жгучему любопытству, которое не решилась бы показать никому другому. Его смелость заставила меня стать смелее. И вместо того чтобы оттолкнуть меня или смутиться, Уайатт кончил у меня во рту.
Он был настолько в этом, настолько в нас, что не смог сдержаться.
Ему это действительно нравилось. Нравилось, что я захотела его связать. Мне самой это понравилось, так что я подумала — вдруг ему тоже?
А теперь он целует меня — глубоко, нежно, проводя шершавым подушечкой большого пальца по уголку моих губ, стирая следы.
Он целует меня так, словно мы не занимались только что самыми непристойными вещами.
Он целует меня так, будто ему не всё равно.
Этот поцелуй… он на вкус как любовь.
Сердце бешено колотится, колени подгибаются, а жажда внутри меня становится невыносимой. Неужели это любовь?
Неужели татуировка, его честность, эта собственническая нотка в его голосе и действительно потрясающий оральный секс складываются в одно — в то, что Уайатт любит меня так же, как я его?
У меня перехватывает дыхание. По отдельности это, может, и не значит многого. Ну, татуировка, конечно, кое-что значит, но у Уайатта их много. А если собрать всё воедино… Может, Сойер прав? Ведь у Уайатта на предплечье есть татуировка с восходящим солнцем. Может, это тоже намёк на его прозвище для меня?
Должно быть. Я нутром чувствую, что он сделал это для меня.
Чёрт возьми… А вдруг он тоже хочет большего? Но ведь он сам сказал, что это всего лишь секс. Может, он лгал так же, как и я тогда?
Я не знаю. Но всё равно целую его в ответ. Что мне ещё остаётся?
Я могла бы целовать этого мужчину часами, днями, и всё равно мне было бы мало.
И я уже знаю, что из-за этого уезжать из Техаса будет в тысячу раз труднее.