— Верно. Значит, убираем университет Итаки из уравнения. Ты готова к этому?
Я бросаю взгляд на дверь.
— Мои родители просто взбесятся.
— Они переживут. Особенно когда увидят, насколько счастливой ты станешь в новой работе. А ты сама как себя чувствуешь?
Честно?
— Мне было бы… Боже, таким облегчением, если бы мне не пришлось возвращаться в Нью-Йорк.
— Вот тебе и ответ.
И она права.
Молли абсолютно права.
Мне страшно отказаться от этой работы. Но при этом я уже мысленно набрасываю текст отказного письма — и снова чувствую облегчение.
Разговор с отцом будет нелёгким. Разочаровать наставников и профессоров — это отстой.
Но знаешь, что ещё хуже?
Жить не свою жизнь.
Глубоко внутри я знаю, что жизнь в Итаке мне не подходит. Даже если бы не было Уайатта. Он просто помогает мне яснее увидеть этот выбор.
— Может, это и правда правильный шаг. — Я сама с трудом верю в то, что говорю. — Но что мне делать с работой?
— Мы будем думать. Говорить с кем только можно в радиусе ста километров. Что-нибудь придумаем. Мы всегда придумываем, разве не так?
Она говорит о той маленькой семье, что мы создали на ранчо — о том, что, будь то ад или потоп, Лак, Риверс и Пауэлл всегда находят решение и делают так, чтобы всё работало.
В груди становится тепло от мысли, что они поддерживают меня.
Отец и мои профессора простят меня.
Но я никогда не смогу себя простить, если не попробую следовать за тем, чего действительно хочу.
А я хочу остаться в Техасе. Хочу быть с Уайаттом. И хочу найти работу ветеринарного хирурга, которая не заставит меня жертвовать своим счастьем.
— Да, мы всегда что-нибудь придумываем, — говорю я.
В голосе Молли слышится улыбка.
— Верь в лучшее.
Я забираюсь в постель в половине восьмого. Не то чтобы это было слишком рано по меркам ранчо, но после вчерашнего позднего отбоя я чувствую себя так, будто снова в третьем классе, когда мама с папой укладывали меня спать, пока на улице ещё светло.
Я вымотана. Глаза едва держатся открытыми, пока я читаю книгу. Но когда в четверть девятого выключаю свет, уснуть не могу. В основном потому, что думаю о том, чем бы сейчас занималась, если бы оказалась не в своей постели, а в постели Уайатта.
Я понимаю, почему он хотел, чтобы этой ночью я была дома. Но всё равно немного злюсь на него за это. Потому что, будь я сейчас у него, мы бы, скорее всего, трахались, пока в камине потрескивает огонь, а мы пробуем каждую позу, какую только можно представить.
Между ног разгорается ноющая пульсация. Вчерашняя боль, к счастью, уже прошла. Мы с Уайаттом долго стояли под горячей водой в душе, прежде чем он отвёз меня домой этим утром. Но я до сих пор словно ощущаю его внутри себя.
Или, может, это просто моя фантазия.
Я ворочаюсь. Ноют колени и спина — так бывает, когда я до предела вымотана. Мне нужно поспать. Если бы только…
Тук, тук, тук.
Я резко сажусь, сердце уходит в пятки, но тут же расплываюсь в улыбке, увидев знакомую тень, заслоняющую окно напротив моей кровати.
Не может быть.
А вот и может. Уайатт Риверс действительно здесь. И я определённо заставлю его трахнуть меня в моей собственной постели, как он и обещал.
По спине пробегает дрожь предвкушения. Я на цыпочках подхожу к окну и открываю его.
— Привет, — шепчет он, поднимая руку.
В ответ я хватаю его за рубашку и тяну внутрь.
— Осторожнее! — шипит он, но я слышу, как в его голосе сдерживается смех, когда он приземляется на ноги.
Я встаю на цыпочки и целую его в губы.
— Ты пришёл спасти меня?
— Не за этим, — его руки находят мои бёдра, и он прижимает меня к своей твёрдой эрекции.
— Ты скучал по мне.
— Естественно, — он наклоняется, чтобы прижаться губами к моей шее. — А ты скучала по мне, Солнце?
Я хватаюсь за край своей футболки и стягиваю её через голову. На мне нет лифчика, и лунный свет, пробиваясь сквозь окно, очерчивает мои обнажённые груди.
— Очень, Уай. Я не могу уснуть.
Даже в темноте я вижу, как у Уайатта напрягается челюсть.
— Я не могу держаться подальше.
Мы набрасываемся друг на друга. Он впивается пальцами в мои волосы, я стягиваю с него куртку. Он притягивает меня к себе в жёстком, обжигающем поцелуе, а я скидываю шорты. Без нижнего белья.