Вырулив на узкую дорогу, ведущую к его дому на вершине холма, он переключился на насущную проблему. Сказав Мадлен, что не будет размышлять о том, продолжать ли сотрудничество с Клайном, он тем не менее почувствовал, что пора принять решение. С одной стороны, ситуация осложнялась, давление усиливалось — общественность требовала предотвратить эскалацию насилия. Как ни пугающе это звучало, такой вызов был ровно тем, для чего он создан. С другой стороны — его настораживала фигура самого окружного прокурора.
Он чувствовал себя в тисках сомнений. Каждый раз, когда склонялся к выводу, что важность дела перевешивает сомнения – стоит ли доверять Клайну, в памяти вставал вопрос Мадлен: Боже мой, Дэвид, на какой планете это сочли бы хорошей идеей?
Он парковался у боковой двери старого фермерского дома и всё ещё бился с дилеммой, когда зазвонил телефон.
— Гурни слушает.
— Спасибо, что ответили. Это Марк Торрес. У вас найдётся минутка?
— Чем могу помочь?
— Звоню насчёт фотографий, которые Пол Азиз сделал в парке Уилларда. Хотел спросить, не захотите ли вы на них взглянуть.
— Тех снимков, что вы показывали на встрече?
— Я показывал лишь те, что счёл самыми важными. А Пол сделал больше двух сотен. Прежде чем передать шефу Бекерту карты памяти, я загрузил всё на свой ноутбук.
— И вы хотите передать это мне?
— Как вы знаете, меня отстранили от дела Джордана—Такера, чтобы я занялся Стилом. Но я подумал, что вы всё равно заинтересованы в обоих делах, а фотографии могут вам пригодиться.
— Считаете, Бекерт не поделится ими со мной?
Торрес помедлил:
— Не могу сказать.
Гурни подумал, не испытывает ли Торрес то же недоверие к руководству полиции, что, похоже, съедало Клайна. Как бы то ни было, взглянуть на снимки Азиза не помешает.
— Как вы хотите их передать?
— Через файлообменник. Как только всё настрою, пришлю вам письмо.
Гурни подумал, что эта незначительная история с фотографиями не имеет отношения к его более масштабным обязательствам, выразил благодарность Торресу и сказал, что будет ждать его письма. Он завершил разговор, вышел из машины и направился в дом.
Судя по старым кухонным часам на стене, без пяти пять. Он окликнул Мадлен по имени. Тишина. Он знал, что сегодня не её клиническая смена, а если бы её внезапно вызвали, она оставила бы записку на двери.
Он снова вышел наружу и проверил места, где она любила возиться, — грядки, спаржевую делянку и сборную теплицу, которую они поставили этой весной, чтобы чуть удлинить короткий сезон в северной части штата.
Он снова позвал. Обошёл дом с тыла и посмотрел через высокогорное пастбище на кромку леса вокруг. Единственными живыми существами, которых он заметил, были далёкие стервятники, парившие в восходящих потоках над горным хребтом.
Он решил вернуться в дом и позвонить ей на мобильный. Но в этот момент увидел её — она шла по низкому пастбищу от пруда. В походке было что‑то изменившееся, менее пружинистое, чем обычно. Когда она подошла ближе, он увидел — в её глазах виднелись следы недавних слёз.
— Что случилось? — спросил Гурни.
Она неуверенно огляделась, пока взгляд не остановился на паре адирондакских стульев, стоящих друг напротив друга посреди каменного патио.
— Мы можем немного посидеть здесь?
— Конечно. Что‑то не так?
Они уселись так близко, что их колени почти соприкасались. Она закрыла глаза, словно собираясь с мыслями.
— Мэдди? Что‑то случилось?
— Здесь была Ким Стил.
— Зачем приходила?
— Она принесла мобильный телефон мужа.
— Оставила его у тебя?
— Да.
Он ждал продолжения, но она молчала.
— Её визит был… неприятным?
— Да.
— Из‑за того, что случилось с её мужем?
— Из‑за того, каким человеком он был, — она сглотнула. — Он был похож на тебя.
— И ты думаешь… то, что случилось с ним, могло случиться и со мной?
— Да, — спустя несколько мгновений она продолжила: — Как она его описывала… это в точности то, как описала бы тебя я. Вера в то, что быть полицейским — достойная жизнь, способ приносить пользу. Вера в то, что поступать правильно — важнее всего.
Они долго сидели молча.
— Есть ещё кое‑что, — сказала она, вытирая слезу. — Они потеряли ребёнка.
Он почувствовал, как холод поднимается в груди.
— Младенца. В автомобильной аварии.
— Господи Иисусе…
— Дэвид, это мы, двадцать лет назад. Единственная разница — ты жив, а её муж нет.
Глядя ей в глаза, он видел, как сила её сопричастности с болью другой женщины перевернула вчерашнюю реальность.