Но главное было не в этом.
Времени тоже не существовало.
Не было никакого потока из прошлого в будущее. Всё было здесь и сейчас. Строились, росли и разрушались города. Возникали, процветали и погибали империи. Время было обманкой, навязанной непонятно кем и непонятно зачем. Родион вдруг понял, что стоит ему немного поднапрячься, и он увидит папоротниковые леса, палеозойское мелководье и океаны лавы на молодой планете. А вместе с жизнью каждого человека — жизнь каждого динозавра и каждого трилобита. И даже жизнь каждой членистоногой пакости, которая не имеет названия, потому что ученые ее еще не раскопали.
И тогда мозг просто не выдержит. Взорвется.
— Да ну-ка вас всех, уроды, — вслух пробормотал Родион.
И все исчезло.
Он стоял на лесистом пригорке.
Внизу была широкая дорога.
По дороге тянулась бесконечная вереница груженых телег, пеших и конных людей, привязанных к телегам коров, овец и баранов.
Дорога вилась вдоль черных полей и сожженных амбаров и исчезала в распахнутых воротах массивной каменной башни. В обе стороны от башни поверх высокого вала отходили бревенчатые стены с вынесенным вперед крытым боевым ходом. Там, в темноте бойниц, посверкивали доспехи стражи.
За стенами теснились островерхие крыши домов и каменные шатры и купола церквей. Судя по длине крепостных стен, город был немаленький.
Резкий удар сзади по ногам заставил Родиона рухнуть на колени.
— Как смеешь стоять перед лицом великой княгини, тупой раб! — взревел чернобородый толстяк в кольчуге, сверкнув из-под шлема маленькими глазками. Разукрашенное хвостами и лентами копье в его руке подалось в сторону для нового удара.
— Прекрати, Тошнило, — раздался знакомый голос. Толстяк замер. — Оставь раба в покое. Сама его накажу.
— Как будет угодно, княгиня, — поклонился толстяк. — Только я Тишило, а не Тошнило.
— Постараюсь запомнить. Оставь нас.
Толстяк послушно отошел, недоуменно оглядываясь.
Княгиня сидела у входа в большой шатер на резном стуле под узорчатым красным балдахином. Плотные, расшитые золотом одежды скрывали ее всю от макушки до пят, оставляя снаружи только густо намазанное белилами и румянами лицо.
Родион вгляделся.
— Черт. Да тебя не узнать в этой боевой раскраске.
— Мода такая, — вздохнула Настя. — Естественной красотой только рабыни могут щеголять.
Она кивнула в сторону, и Родион только сейчас заметил в тени шатра сидящую на низком табурете тянку.
— Мы думали, ты не появишься, — сказала она. — Хотели уже среди местных помощников искать.
— Второй день тебя ждем, — пояснила княгиня Настя. — Сил уже никаких нет.
— Да ладно, сил нет, — хмыкнула тянка. — Княгиня. Как сыр в масле катаешься. Я считаю, нам крупно повезло, что ты попала в княгиню. А не в ходячее имущество, как мы.
— Нам повезло. Мне — нет. Тебя бы на мое место.
— О, с удовольствием.
Они обе надулись и умолкли.
Родион перевел взгляд с одной на другую и обратно.
— Мне кто-нибудь расскажет, где мы, когда мы и что нам тут делать?
— Нам бы кто рассказал, — буркнула княгиня. — Здесь ни дат, ни географии, ни истории никто не знает. Даже зацепиться не за что. Какое-то средневековье. Какое-то пограничье. За городом дикий лес, который, говорят, тянется на север и восход на месяц конного хода. До самых гор. А на юге степь. Она вообще нигде не заканчивается.
— Но как город-то называется, вы за два дня узнали?
— О, это самое забавное, — сказала тянка. — Для большинства жителей город никак не называется. Просто город. Но главное, тут в ходу десяток языков, если не больше. И на каждом город называется по-своему. Для окрестных крестьян он либо Торг, либо Кром. Потому что они сюда либо торговать едут, либо прячутся от набегов. Для лесных жителей — Мелуа, что значит «шумное место». Для степняков Агач, то есть «деревянный». Торговцы называют его Назер. Не знаю, что это значит.