— Что еще за тарелка?
— Квадратная. Старуха ей говорит, что хочет, и тарелка исполняет. Утром у нее стол был маленький, она сказала, что хочет большой. И стол тут же стал в два раза больше.
— Сами видели, — добавил пацан.
— Она ее за печкой прячет, — сказала девчонка. — Готово!
Веревка на руках ослабла и упала на пол.
— Ну вот. Теперь он сбежит, а нас здесь оставит.
— Ты ведь не сбежишь? — в глазах девчушки плескался страх напополам с надеждой.
— Не сбегу. Но мне нужна будет ваша помощь.
***
Сколько Мыкола Недобаба себя не помнил, он всегда хотел стать людоедом.
Еще в родном Збараже, будучи совсем мелким, он не упускал случая запустить свои молочные зубы в ляжку какой-нибудь девчонки, ползающей рядом с ним в песочнице.
— Ваш звереныш снова мою Марыську укусил! — жаловалась матери соседка, сварливая польская панна. — Гляньте, чуть кусок из ноги не вырвал! Его надо врачам показать!
Мать только вздыхала, а вечером неизменно получала затрещины от пришедшего с работы отца, пропахшего солярой шоферюги.
— Это все твои селюковские родственнички у него в мозгах ворочаются. Твоя прабабка косая, которая половину собственных детей в голодомор сожрала. Генная память, — припечатывал он и добавлял трехэтажное кацапское ругательство.
Отцовский ремень, звонкие подзатыльники и удары ложкой по лбу приучили Мыколу держать свои желания при себе и не распускать зубы где ни попадя. Нарождающиеся кулинарные пристрастия перешли в разряд сумрачных мрий, которым он предавался, сидя на задней парте и разглядывая одноклассников. Всех встречных и поперечных ровесников и тех, кто был младше, он оценивал по объему и распределял по категориям жирности. На взрослых и тех, кто был старше, он внимания не обращал. То ли из-за трусости, то ли из-за статейки в журнале «Наука и жизнь», где он вычитал, что чем старше животное, тем хуже мясо.
Застрявшие в его голове темные желания так бы, наверное, и померли без реализации, если б не разразились сперва кацапско-хохляцкая, а потом хохляцко-ляшская война. Находящийся неподалеку Тернополь вновь стал ляшским Тарнополем, а возрожденная Австрийская империя захапала соседний Львив и опять переименовала его в Лемберг.
Однажды, бродя по развалинам в поисках трофеев, он наткнулся на ту самую соседскую Марыську, которая к тому времени превратилась в пятнадцатилетнюю мясистую корову. Ее нога была вывернута и придавлена бетонной плитой.
— Помоги, — прохрипела Марыська.
И Мыкола помог.
Позднее, когда он возвращался в свое логово с двумя набитыми мясом сумками, в его голове пылала смесь эйфории и ужаса. Словно прорвало плотину из никчемной морали и тупых запретов. Теперь ему было все дозволено.
С тех пор он выходил на охоту каждую неделю. Тщательно выбирал жертву, долго следил, отмечая время, когда дичь оставалась без присмотра, вырубал ударом по голове и затаскивал в развалины школы, где и разделывал на металлическом столе в кухне. Жертв он предпочитал выбирать по типу «золотой середины», чтобы и упитанность высшей категории, и утащить можно было без проблем. На пол, социальное положение и национальность ему было плевать. Разве что когда попадались кацапские и ляшские спиногрызы, он представлял, что таким образом борется с оккупантами.
Полгода все шло как по маслу. Пропавших детей списывали на войну и наемные банды, действующие по заказу трансплантологов.
Но потом чья-то собака раскопала на свалке обглоданные кости и везуха кончилась.
Его обложили как зверя, со всех сторон, ночью, с факелами и лающими псами. Он сидел на крыше школы и видел в толпе знакомые лица. Соседей, родителей одноклассников, учителей труда и физкультуры. Там был даже его собственный отец, которого он не видел с тех пор, как тот срулил из семьи ради двадцатилетней продавщицы.
Затравленный и дрожащий, он ждал, когда за ним придут, поднимут на вилы и сожгут заживо.
— Ты же понимаешь, что это всё, — сверкнул очками его сидящий в тени воображаемый друг. — Финал. Конец. Кинець. Или песец, выражаясь по-москальски.
Воображаемого друга он придумал еще в первом классе, когда понял, что невоображаемых друзей у него никогда не будет. Это был взрослый мужчина в старомодной шляпе, плаще и костюме с галстуком. У него была физиономия киношного Ганнибала Лектора и очки маньяка Чикатилы.
— Заткнись, — огрызнулся Мыкола. — Живым я не дамся.
Ганнибал Чикатило пожал плечами.
— Им без разницы. Для них важно только одно — увидеть на пике голову того, кто свел маленькие жизни их пухленьких детишек к стейкам на сковородке, жирным кускам на вертеле и в конечном итоге к кучке говна в унитазе. Можно сказать, ты спустил в унитаз смысл их жизни.