По толпе казаков пронесся вздох восхищения.
Мыкола машинально оценил ее по шкале упитанности на тройку с минусом и отвернулся.
Хмель нахмурился и махнул ладонью.
К голой дочке канцлера тут же подскочили пятеро казаков, схватили ее за руки и за ноги, заткнули рот и потащили к ближайшей палатке, где распластали на коврах. Девчонка визжала сквозь кляп, пытаясь вырваться, но получила несколько оплеух и притихла. Потом громко вскрикнула от боли, и вскоре из палатки слышался только казачий гогот и ритмичные влажные шлепки.
— Чего же хочет атаман Ганжа, — спросил Хмель.
— Атаман Ганжа не хочет ждать утра, — сказал Мыкола, глядя на крепостные стены.
— Может ты и прав, — прищурился Хмель. — Ночью они нас точно не ждут.
В наступившей темноте крепостные стены городка казались черной лентой над которой горели редкие факелы стражи.
— Бери вторую тысячу и татарскую сотню, — решил Хмель. — Город твой. Делай что хочешь.
Почти половину городка занимала иудейская община. Ростовщики, торговцы и арендаторы, которые выкупали у ляхов право на сбор налогов, а потом драли с нищего населения три шкуры. Казакам было плевать на налоги и на то, что не все иудеи арендаторы. Ответить должны были все.
Горожане знали, что там, где проходило казачье войско, пылали городки и местечки, а иудейские общины вырезались поголовно. Поэтому стены городка охраняло спешно набранное общинное ополчение. Немногочисленное и неумелое. В основном ученики местного хедера и мелкие лавочники. Ростовщиков и арендаторов в городе уже не было. Они еще месяц назад свалили в коронные земли.
Казаки смели ополченцев со стен первым же штурмом и открыли ворота, запустив в город татарскую конницу. Городок запылал, подожженный с трех концов. Казаки и татары рассеялись маленькими группами, вламывались в дома и лавки, вытаскивали старух, резали стариков, татары пополняли свои работорговые запасы, забивая клетки на телегах детьми и молодняком. Многие из горожан прятались по церквям, думая, что это их спасет, но это были католические костелы, а их казаки ненавидели почти также, как иудейских арендаторов. Горы трупов забивали скамьи и проходы, и на все это взирал вырезанными глазами пригвожденный к алтарю ксендз.
Атаман Мыкола хмуро бродил со свитой по горящему городку, под задыхающиеся хрипы насилуемых девок и вопли сжигаемых заживо старух.
— Всё это было, — бормотал он. — И все к этому привыкли. Нужно что-то новое. Такое, чтобы кровь застыла в жилах. Чтобы ужас летел перед казачьим святым воинством и заставлял всех ворогов разбегаться
Он остановился на центральной площади, превращенной татарами в спонтанный рынок рабов, где можно было продать по дешевке лишний груз или прикупить понравившуюся девочку.
— Пан атаман! Пан атаман! — бросилась к нему молодая иудейка, к темным юбкам которой жались пятеро малолетних детей. Цепи от ноги и ошейника натянулись и не пустили ее ближе. — Помогите, пан атаман! Они собираются разлучить меня с моими детками! Я не перенесу! Помогите, добрый человек.
Мыкола скользнул взглядом по румяным детским щечкам, ручкам и ножкам, перевитым как сардельки. Похоже, семейка жировала за счет ограбленных православных крестьян.
Он подозвал татарина в замызганном полосатом халате.
— Ты хозяин? Зачем их делить собираешься?
— Другой выход нет, — поцокал языком тот. — Баба красивый сочный. Хан гарем продам. Много золота получить. Хан баба любить будет, каждый день приходить. Хан нравится такой баба. Бедра как кучи песка, а стан тонкий и гибкий как юный газель. А теперь посмотри на дети. Жирный, толстый. Я не довести их до Кафы. Сдохнуть по дорога.
— Ты что, пешком их до Кафы вести собираешься?
— Нет лишней телега. Нет лишней конь. Продам тому, кто есть.
Мыкола достал из кошеля золотой и кинул татарину.
— Хватит этого за всех?
Татарин расплылся в улыбке и склонился до земли.
Баба бухнулась на колени.
— Спасибо, пан атаман. Век не забуду.
— Не сомневаюсь, — Мыкола скривил губы. Корма у нее действительно была пышная, объемистая. При узкой спине и тонкой талии.
Что было потом, молва разнесла тысячами голосов, и каждый голос привирал по-своему.
«А атаман и говорит той ведьме — «Расплодились вы на нашей земле пуще меры. Хлеб наш едите. Мед наш пьете. Пора вам есть самих себя».
«И приказал один сообщник Хмеля (да будет проклято его имя) привести одну женщину из семьи старосты и детей ее. И насадил ее старшего сына на вертел, и зажарил, и подал на блюде женщине, и сказал «Ешь». И отказалась женщина. И тогда взял он младшего сына, и сказал «Я буду убивать и жарить каждого из твоих детей, пока ты не отведаешь плоть от плоти своей.»