Я смотрел на отца и не верил ушам. Отец обвиняет меня в том, что просто немыслимо. Надо же, как ловко перевернул всю ситуацию с ног на голову. Неужели это мой родной отец?
— Ты, — он указал на меня пальцем, — не возражал, когда ублюдок предложил тебе трахаться. Воспринял это с большим любопытством. Что-то типа «попробовать новенькое». Я убежден, тебе понравилось, потому что все происходило не единожды. И не один год, а восемь.
Он посмотрел на потолок, спрашивая Господа, за что это ему. Затем схватил меня за грудки и чуть душу не вытряс.
— Ты знаешь слово, которым сейчас называешься? То мерзкое, отвратительное слово, которым тебя станут сейчас называть?
Я зажмурился. Это все происходит не со мной. Просто не может быть на самом деле. Мне все это снится. Родной отец и родная мать не смеют меня упрекать и обвинять в гомосексуализме.
— Этот Альф делал с тобой все, что хотел? Отвечай.
Я лишь кивнул в ответ. Отец ослабил хватку и, отступив, прошептал:
— Он может быть еще и заразным. Наверняка этот Альф заразил его венерическим заболеванием, которое не лечится.
Он брезгливо вытер руки о свои штаны. Это было унизительно, но я стерпел. Пусть делает, что хочет, ведь не убьет, в конце концов. Хотя я смерти был бы рад.
Запустив пальцы в волосы, он принимал решение, как быть со мной дальше. Я посмотрел на мать, она отвернулась.
— Значит так, — командовал он, тыкая в меня пальцем, — отныне ты будешь жить отдельно. Мать перенесет твое постельное белье в сарай. Будешь спать на полке для инструмента. Постелешь себе сено, а сверху положишь матрас. Не замерзнешь. Столоваться будешь там же. Я выделю тебе отдельную чашку и тарелку. Еду будем приносить в отдельной кастрюле. Чай в термосе. Поскольку тебе уже четырнадцать, ты самостоятельный, то будешь вкалывать по хозяйству, зарабатывая на хлеб.
Зачитав приговор, он отступил. Поразмыслив несколько, продолжил:
— Забудь про друзей и подруг. Их у тебя больше нет. Тебе запрещено скитаться без дела по деревне, заговаривать с кем-либо. Выходить из дому ты будешь только чтобы учиться. Тебе также запрещено разговаривать с братом и сестрой. Если увижу, тебе влетит. Влетит не по-детски. А теперь пошел вон!
Я побрел в детскую. Свернул рулоном постельное вместе с матрасом. Так, с небольшими пожитками вышел из дома и направился в сарай.
Место, что для меня приготовил отец, находилось в том же помещении, что и корова. Сложив свои вещи, я огляделся. Низкий потолок, одно наглухо закрытое окошко.
Пол в коровнике был сырой. Необходимо было почистить от навоза и набросать свежей травы. Засучив рукава, я начал приборку.
Когда все было окончено, вышел во двор помыть руки. Там встретил сестру. При виде меня она практически бросилась на меня с упреками.
— Ты был там, в ангаре, и видел раненного Якова. Почему не помог? Как последний трус сидел рядом в ожидании, когда он умрет.
Она ударила меня по плечу. Было не больно, но обидно. Она не унималась, продолжая колотить.
— Ты не защитил его, своего друга.
Я оттолкнул ее от себя и пошел назад в сарай. Какой был смысл, ведь она все равно не поверит мне.
Мари продолжала кричать. Когда повернулся, то увидел отца. Он шел прямо ко мне.
— Я что тебе говорил? Общаться с сестрой запрещено.
С размаху ударил меня по голове. Я упал. Было больно, и я громко застонал. Он стоял и смотрел, как я отползаю к сараю.
Там, внутри, я лег на свою лежанку и тихонько заплакал. Плакал долго, пока слезы не прекратились. Но даже так я продолжал жалеть себя, оплакивая судьбу.
Сколько прошло времени, я не знаю, очнулся, когда солнце клонилось к закату. В сарай вошла мать. Пропуская вперед буренку, она сначала протянула мне папку с эскизами и карандаши. Затем, когда корова встала в стойло, придвинула стул и начала доить.
У меня не было желания рисовать. Я вообще ничего, кроме смерти, не хотел. Папку с эскизами я спрятал, как обычно, под матрас.
Мать, не глядя на меня, вдруг сказала:
— Сегодня должен приехать врач, осмотреть тебя. Необходимо проверить твое сердце, как оно работает. Если он что-то обнаружит, то заберет на лечение в город. Это нужно для твоего здоровья, поверь мне.
Я молчал. Смущало то, что мать не смотрит на меня. Значит, не понимает и осуждает. Как все.
Она закончила доить корову. Поднялась и вылила молоко в приготовленную крынку. Сверху наливая молоко, она проверяла, чтобы марля не упала внутрь.
Наполненную крынку поставила на полку, рядом со мной. Из кармана вынула краюшку черного хлеба. Развернулась и молча ушла.