- Базиль, Антон ушел. Он придет. Он тебя не бросит.
Розовый свет в окне незаметно вытеснял сумеречную серость, и точно так же (вероятно, это и было колдовством голубоглазого кота), Бенедикта залило сентиментальное тепло. Кота покинул единственный любимый им человек. Он остался один и ждет.
- Базиль, Антон тебя заберет.
Базиль вернулся в кресло и успокоился там, приняв позу сфинкса. Бенедикт почесал его за ушами и провел пальцем по горлышку. Кот нерешительно, неслышно замурлыкал. Тогда его временный опекун ушел, чтобы привести себя в порядок. Одевался Бенедикт так: на нем надето что-то подходящее, потому что народ не тычет в него пальцами. Когда он вернулся, умытый, бритый и переодетый во что-то неброское, Базиль обернул к нему ухо и решил дремать дальше.
***
Колдовство кота и бессонной ночи навело на Бенедикта странную эйфорию. Говорят, что период меланхолии можно прервать, если провести в полном бдении одну-две ночи. Бенедикт за собою меланхолии не наблюдал, теплый душевный подъем был ему непривычен. Как если бы он всегда был укоренен в плотном мире, был одной из его живых вещей, а теперь мир поплыл, превратился в совокупность потоков, а душа Бенедикта обрела крылья и поплыла в воздухе в широкой струе розоватого света. Он не заметил, что дышит очень глубоко, голова запрокинута, а неуловимые глаза широко открыты. Таинственная улыбка его была подобна улыбке Игнатия в те самые моменты. Его лицо он любил больше всего и обращался с улыбкой друга крайне осторожно, окружал ее поцелуями, как мирный город толстой и крепкой стеною, и иногда не смел прикоснуться к милым губам. Любимый мой, постарайся не уходить... И вот сейчас именно такая улыбка посетила его лицо, и Бенедикт ее и не заметил.
Потом его расщепило. Как если бы тело в сером сидело чуть впереди и мыслило; за спиною же встал плотный столб розовато-серого воздуха. Серое, почти черное - это тревога, превышающая его силы, непереносимая. Розовое стало огненной болью.
"Тело переполнено тревогой и болью. Стоит задеть, и она разразится. И тогда уничтожит меня"
Боль причинить очень легко. Вот нож разрезает кожу. И тогда болью наполняется не только этот порез.
"Тело состоит из боли. Это и есть первородный грех - для меня. Для Игнатия он может быть совершенно другим".
Но все же это и был заманчивый, прекрасный, пьянящий мир Платона. Соблазнительный мир. Беда в том, что он очень плотен, свернут во что-то монолитное и окружен бездною. Бездна пребывает в теле. Когда-то в юности Бенедикт посмел войти в этот мир. Через несколько лет мир этот был пробит и распался на части. Потом он распадался, расширялся, и прорехи заполнялись небытием или болью. В молодости Бенедикт часто сомневался, не безумен ли он, если влечет его к мужчинам? Отвергая половину человеческого мира, мира женщин, а женственность в состоянии соединять и воодушевлять, он стал причастен небытию и трусливо закрылся от него. Трус? Наверное, трус. Очень даже трус.
"Что ж, я избаловал себя и отвык чувствовать все время, как это привычно людям"
Столб давящего, неподвижного света стоял за спиной. Если опереться на него, войти в него, он превратится в смерч и заглотит тебя. Это и есть пасть Сатаны, вход в Преисподнюю, из которой выхода нет. Значит, его представление о безумии - заблуждение: всю жизнь Бенедикт считал, что безумие - идея, которая поселяется в уме и стягивает все мышление на себя. Безумец считает, что эта мысль - его, что он как-то избран ею. На самом деле эта бродячая идея - демон, и она вызывает одержимость. Сейчас он понял, что безумие может вызвать самое обыкновенное чувство. Как у него, очень приятное и сентиментальное.
Разум его начал мягкое сопротивление. Сначала пропал из виду столб-смерч. Затем ударил церковный колокол, и Бенедикт решил, что сегодня он в церковь не хочет, не пойдет. Ага, побежали на молитву студенты, одеваясь на ходу, потом зашаркали преподаватели. Глубоко в уме возникло пространство и чуть расширилось, превратилось в мягкую капсулу. В ней была прозрачная, очень холодная вода и камень размером с кулак, угловатый кусок известняка, чуть тронутый пушком водорослей. Это и есть камень преткновения, о который разбиваются грешники. Он очень мал, но кто сказал, что этот камень обязан быть огромным? Он - слева. В правой нижней грани его проточила ход личинка ручейника. Остальные личинки ползают в своих легких футлярах - сейчас их не видно, - а эта не может сдвинуться с места, но прячется хорошо. А я украл это убежище и не могу унести с собою.
"Точно так же я влез в этот захудалый университет, и ход мой становится все глубже и глубже. Я проточил свой несложный лабиринт, и больше его не покину".
Пространство воды было освещено непривычным светом, такой обычен для суши, для воздуха. Свет этот, белый и тусклый, слепит. Так бывает в разгаре утра, когда солнце освещает предмет прямо спереди, отбеливая его, лишая привычных цветов, ослепляя наблюдателя. Никому из живописцев такой свет не интересен.
Молодая удаль старика Бенедикта возмутилась. Тот юноша, что писал о тревоге и скуке, был еще жив. Этот бродяга решил - наплевать! Старик почувствовал, что очень голоден - он забыл, что и когда ел в последний раз. Очнулся, допил остатки пива, унес и вымыл роговые стаканы. Еды Бенедикт у себя не держал, чтобы не привлекать грызунов. Общий завтрак еще не скоро. Как обычно, подавив возникшее не вовремя желание, Бенедикт направил внимание на недочитанную работу о Платоне.
Но не читался комментатор Платона, внимание рассеивалось. Казалось Бенедикту, что написанное то затягивает его, то отпускает, и тогда уже он поглощает слова и предложения. Повествование распалось на составные части, и каждая вызывала воспоминания. Ускользающие, чарующие движения, бархатные глаза Элиа, о которых он позабыл лет двадцать назад...
Ага! Но как же он, Бенедикт, создал такое прочное и тяжкое убежище?
Он видел умственным взором: золотое зерно высыпалось из мешка и создало то ли пирамиду, то ли конус. И пошло в нем движение сверху вниз. Более десятка лет тому назад, когда он вот уже два года пребывал на вершине, относились к нему настороженно. Не знали, чего ожидать от закупоренного, подобно реторте, аскета. Он был сиротой, родителей почти позабыл (они в одночасье умерли от лихорадки), воспитывался в монастыре, долго странствовал, чтобы его не поймали и не узнали; поэтому сохранил навсегда то ли монастырские, но, скорее, студенческие привычки. Странный неприхотливый аскет. Вот он сидит на вершине. Тогда его звали Сатурном и Свинцовым Доспехом, но эти прозвища не прижились. Сатурном, наверное прозвали студенты - просто от страха и из-за внешнего сходства. А пожирал ли он детей? Само собою, пожирал - он сеял там, где ничего не может родиться и прорасти. Поверхностным было это прозвище. А вот представить себе свинцовый доспех - от чего он защищает, кроме света? он вязок и тяжел, но мягок, и пробоины в нем не затягиваются. Тот, кто это придумал, был проницателен - и достаточно заумен, чтобы Бенедикт принял этого анонима всерьез.
Когда он нашел возлюбленного, то одновременно и невероятно ослабил себя, и в то же время усилил, подарив покой и облегчение и себе, и своим подчиненным. Новорожденная сплетня вылупилась, и побежала радостная весть со скорлупкою на макушке - "О, наш ректор нашел любовника! И больше никого не тронет!". Сначала радостно перекрестились четыре декана и заместители ректора. Если бы он выбрал кого-то из них, даже - вынужденно - платонически, возникла бы чрезвычайно мощная коалиция. Потом - доктора: теперь они могут выяснять между собою, кто кого талантливее, и своими силами (плюс силами родни) выбиваться наверх. Обрадовались магистры, чья нетронутая свежесть принадлежала их невестам и прочим дамам. Развеселились студенты - прежде над ними нависала свинцовая тень, а теперь ночной охотник, этот старый филин, не станет вымогать известно что в ответ на гарантии того, что лентяй, пьяница или глупец останется в университете. Собственно, Бенедикт не трогал студентов и не гадил там, где ест, но они все равно боялись, ожидая. Всех устроило то, что ректор пал, наконец. Теперь его нужно было сохранять - до тех пор, пока не понадобится отдать на заклание. (Сейчас, много лет спустя, эта угроза появилась и прошла стороной - инквизитор уехал, спасибо архиепископу). Можно было отвести душу и брезгливо поморщиться, поделившись сплетней, любовно воспитывая ее. Ведь ректор выбрал простолюдина, матроса вонючего - ах, как низменно, а мы вот не такие! После того, как слухи улеглись, его стали называть только Простофилей.