- Бенедикт, Бенедикт! - странность лица Людвига в том, что у него почти нет бровей, они сохранились, жидкие, только у самого носа; он раскрыл светлые глаза, чтобы Бенедикт его выслушал. - Архиепископа никто не обвинит ни в колдовстве, ни в отравлении, верно?
- Что-о?!
- Ага, Вы поняли! - Людвиг сжал кулачки, ударил ими друг о друга и тихонько рассмеялся. - Приезжий инквизитор тяжело заболел.
- Как?
- То ли дизентерия, то ли бешенство, - все так же легкомысленно, но негромко рассказывал Людвиг, не меняя ни ритма речи, ни тона голоса. - Или все это сразу.
(Вот тут Бенедикт должен был бы
вздохнуть с облегчением
, но он
. разумеется, этого не сделал
)
- А университет ему интересен?
- Не знаю! Бенедикт, он же обязательно умрет!
- Ч-черт!!!
(
Я рад - но не имею на это права, и Людвиг рад, но и он не имеет права!
Может быть, это сделал
архи
епископ Рудольф фон Шеренберг
)
- Господи, Бенедикт, - всплескивает ладошками Людвиг, а Бенедикту кажется, что это происходит очень, очень медленно; Людвиг видит, как Урс и студент все еще перетягивают тряпкой, тряпка не рвется, пес тащит мальчишку прямо к ним, но очень медленно. - Бенедикт, инквизитор умирает. Но медленно.
А Бенедикт все ждет и присматривается. Можно ли верить Людвигу? Он - друг, но он все еще хочет жить, и жить спокойно. Если Людвиг скажет: "Бенедикт, будьте осторожны!", то недооценит своего ректора - и Людвиг этого не делает. Людвиг, оказывается, думает о другом.
Со стороны кажется - вот сидят на лавочке два старичка. Оба очень тихие, румяные и здоровые. Разговаривают себе чинно, тихонько и смеются, прикрывая рты. Если Людвиг станет предупреждать, он выставит себя идиотом. Он не сможет удержаться в рамках иерархии. Он говорит о другом. Он предупреждает, но по-иному. А этот мерзавец Игнатий ведет себя по-своему и не слушается совершенно! Людвиг - ему позволяет старость, - дал-таки совет:
- Бенедикт, а если кровопускание? - они работают с Людвигом уже двенадцать лет, танцуют одни и те же разученные танцы и прекрасно понимают друг друга. - Бенедикт, у Вас может случиться удар!
- Что?
- У меня уже было два удара. И у Вас сейчас он вот-вот случится! Идите-ка на кровопускание, о Месснере мы сами позаботимся. Идите, идите поскорее!
- Кровопускание? Как? - растерялся Бенедикт.
- Да! Немедленно!
Людвиг выводит ректора из игры? Какой игры?
- У меня было уже два удара! - нет, он просто заботится. - Я пошлю мальчишку вас проводить.
- Не надо, я сам. Спасибо Вам, Людвиг!
Бенедикт подобрал полы своего одеяния, нашарил под лавкой сумку и пошел в лазарет. Помахал на прощание Людвигу - тот принял приветствие и только после этого удалился и плотно закрыл дверь.
...
Лазарет находится дальше общежитий, лежачих мест в нем мало, а пиявки бывают не всегда. Сейчас студенты здоровы, а пиявки сыты и кровь сосать не станут. Магистр медицины громко позвал подручного: "Дидель!", тот принес посудину, либо маленький тазик, либо очень большую миску. Посудина медно блестит, в ней раньше могли варить варенье.
Бенедикта усадили на стул. Магистр медицины велит закатать рукава и ощупывает вены.
- Хорошо! - говорит он и касается левой руки. - Вот здесь!
Бенедикт тупо осмотрел предплечье; вен там много.
Магистр говорит:
- Господин ректор, подержите тут, - и касается низа левого плеча. Бенедикт крепко охватил руку над локтем.
- Отвернитесь!
- Да ладно! - смеется Бенедикт, и врач кричит снова, - Дидель!
Студент в кожаном почти чистом фартуке подал коробочку; врач извлек ланцет, блестящий и острый; Бенедикт стиснул руку. Кажется, что эти трое начинают игру: так слаженно они действуют.
- Отвернитесь, - повторяет врач; Бенедикт упрямо хихикает и качает головой. Тогда врач втыкает обоюдоострый инструмент, а Бенедикт всего лишь щурится. У врача нет фартука, но кровь его не пачкает.
- Дидель! - орет врач в третий раз; Дидель быстро и правильно подставляет свою миску: кровь прыгнула длиной дугой, и ее пришлось ловить довольно далеко. Кровь на стены не попала, чуть обрызгала фартук - а вот Дидель явно играет с его кровью, как в мяч. Он, конечно же, доволен. После него делает свой ход бодрый лекарь.
-Ого! Ишь, полетела! - говорит магистр медицины, а Дидель смеется над медным тазом. Балансируя своим тазиком, Дидель (а для друзей Дидерих) смеется.
Хихикает и Бенедикт, а магистру медицины обидно или тревожно, Бенедикт это чувствует сейчас:
- Смотрите-ка, ректор! Еще немного, и был бы удар!
Ректор не впечатлился, и врач решил восстановить свои полномочия:
- Дидерих! Чем пахнет эта кровь?!
Мальчишка смеется и отвечает:
- Она пахнет старым сидром!
- Верно! - тогда врач обращается к Бенедикту. - Вы очень голодны, надо бы Вам поесть! Дидель!
Мальчик принес горсть изюма и кусочек окорока. Бенедикт ждет - врач накладывает повязку ниже локтя, сует туда клубок тряпок. А потом ректор берет подачку и уходит к себе.
...
Такое кровопускание - бред, после него очень хочется спать. Бенедикт наконец-то спит по-настоящему, и ему снится странный сон. Итак, некто, он не знает, кто - устроил прекрасный публичный дом в сгнившем здании. Здание построено из рассохшихся трещиноватых досок. Женщина, что за него отвечает - повивальная бабка, она круглая и чернявая, одна воспитывает двух сыновей неизвестно от кого - и дочь, чей отец ей известен. Сейчас лето, хозяйка выходит из своего дощатого домишки. Тихо. Но она идет по своим делам, и Бенедикт рад - о, глупая баба сейчас увидит! Она видит: головы троих детей ее, братьев и сестрички, туго связаны за обрубки шей, рты и глаза их раскрыты; три левых ноги бегут, вертят головы, и это все как свастика тамплиеров. Они бегут, а повитуха орет и замолкает резко, словно подавилась большим куском, которого не разжевать. А Бенедикт смеется, хотя он не похож на Млатоглава, его не возбуждает кровь. Но должна бы пугать, потому что ими всеми играет умирающий Млатоглав.
Бенедикт вернулся к себе. Не важно, где спать - у него есть шкуры овец и собак. Он хочет спать. Итак, некто построил публичный дом. Сам дом выстроен из старых сухих досок, но этого не видно, они раскрашены. В доме два этажа. Внутри красные ковры с ворсом и красивые девочки. Есть дорогая услуга, глумление над таинством брака: стать временным "мужем" одной из женщин - это стоит куда дороже, чем арендовать ту же самую шлюху одному на определенный срок. Так вот, некий смирный чиновник становится мужем самой красивой шлюхи, а у нее тело как у Венеры, крупные пепельные кудри и разум как у доктора теологии. Голова ее мала, но волосы... Стать "мужем" шлюхи стоит в несколько раз дороже, чем арендовать ее же на тот же срок. Статус "мужа" не освобождает от соперников - напротив, муки ревности входят в комплект услуг.
В этом борделе позолоченные медные номера на дверях - из римских цифр, они почему-то начинаются с тысячи. наверное, потому, что длинные номера стоят дороже, чем цифры в пределах десятка. Клиентам здесь выдают одинаковые халаты из жесткой красной парчи с золотыми полосами (как у знатных парфян в старину) а "жена", всегда единственная, ходит нагой. Как-то раз, ночью, тот самый чиновничек неожиданно столкнулся с чиновником много старше и сановитее. Оба прикрыли наготу багровыми халатами с золотым шитьем, одежды сделали их равными. Коридор слишком узок, не разойтись, и чиновники (теперь мужчины) разодрались, начали безобразный, постыдный бой с выдираньем волос; они визжали и царапались, как уличные девки. Тут же их головы отделились от тел и оказались друг против на противоположных стенах, как оленьи рога - вот враги вылупились друг на друга, не отрывая выпученных глаз. В коридоре тесно, головы свирепеют все сильней, а тела все еще нападают и бьют кулаками вслепую. Действительный статский советник стар и пузат, у него за ушами седенькие пряди. Титулярный советник рыжий и волосатый, его халат распахнулся и мешает, путается в ногах. Головы на стенах гневно таращатся на тела. А тела в багрово-золотых постыдных покровах сцепились намертво и тянут кишки через срезы шей, наматывают на запястья. Бой выиграл молодой - его противник упал, плешивая голова сорвалась со стены, а рожа победителя сыто засмеялась и осталась на стене. Тело старшего перевернулось на бок и подтянуло колени к груди, как спящий младенец, а зрачки катящейся головы мгновенно расширились, роговицы тронулись рябью, как чистые лужицы на морозе.