— Честно говоря, у меня стринги врезались в задницу, так что не принимай это на свой счет. Думаю, это... символично.
Он сдерживает смешок, пока священник начинает церемонию.
— Почему ты так на меня смотришь? — шепчу я. — Действительно боишься, что я сейчас сбегу?
— Мне нужно быть уверенным, что у тебя не начнется паника, но я обещаю тебе, принцесса, если решишь сбежать, то с удовольствием устрою погоню.
Я сглатываю.
— Зачем? Так сильно меня хочешь?
Он наклоняется ближе. Для любого другого это выглядело бы как интимный шепот между двумя влюбленными.
Но мы знаем лучше.
— У каждой игры есть свой конец, Харпер. И я всегда играю до победы.
Священник что-то бубнит, но не слышу ни слова, пока не наступает время произнести клятвы. Я киваю и соглашаюсь, как и Алекс. Нет ничего романтичного в том, чтобы давать клятву человеку, которого ты не знаешь и тем более не любишь.
Но когда он берет мою руку и надевает кольцо на палец, что-то во мне смягчается.
Священник говорит, что мы можем поцеловаться, я поднимаю свое лицо к его.
Начинается все почти осторожно, как у людей, которые ступают на замерзший пруд, не уверенные, выдержит ли он их вес. Под взглядами посторонних и врагов, в ожидании тех, кто стоит рядом, мягкое касание его губ и моих несет в себе груз всего, что есть между нами.
Как и каждая наша встреча, этот момент наполнен электрическим зарядом. Его пальцы на моем подбородке обжигают кожу. В этом прикосновении есть уважение и нежность, о которых даже не подозревала.
На мгновение забываю, что вокруг нас кто-то есть. Это не просто поцелуй, это, возможно, молчаливое перемирие, новая дорога, вымощенная нашими прошлым и будущим. Шепот о чем-то гораздо большем.
Когда наши губы размыкаются под крики и овации толпы, я стою немного ошеломленная. Но у меня нет времени обдумать это, так как он берет меня за руку и ведет по импровизированному проходу в его (нашем?) доме, в сторону столовой.
Моя семья появляется из ниоткуда. Осуждающий взгляд матери рядом с жестокой улыбкой отца. Он думает, что выиграл.
— Ты выглядишь прекрасно, — говорит мать. — Но помни о своей верности.
Взгляд Алекса темнеет.
— Она будет помнить, кому верна.
Судя по выражению отца, он воспринял это сообщение четко и ясно.
— Смотри-ка, нарядная, как королева. Ты отлично играешь роль смущенной невесты.
Мои щеки пылают. Не могу поверить, что он только что сказал это вслух.
Рука Алекса на спине успокаивает меня. Этого не должно быть — он не мой союзник и не был им. Но теперь, когда мы женаты, и я его жена, возможно, все изменится.
— Пойдем, — говорит он тихим голосом. — Игнорируй их. Если они заговорят с тобой снова, я разберусь с ними лично.
Мы проходим мимо. Они держат головы высоко, почти надменно. Мать одаривает меня легкой улыбкой. Я улыбаюсь в ответ, не из-за дружелюбных намерений, а чтобы она знала: хоть это был и не мой выбор, со мной все будет хорошо.
Более чем хорошо. Я справлюсь.
Большой и просторный обеденный зал заставлен огромными вазами с цветами. Официанты в строгих костюмах бесшумно снуют, держа большие серебряные подносы с закусками. Алекс ведет меня к столу, накрытому на двоих.
Я сажусь, благодарная за бокал воды и шампанского, чтобы немного успокоить нервы. Мы поужинаем, а потом... останемся наедине. Только вдвоем.
Я вспоминаю утро. Тянусь к шампанскому и выпиваю залпом.
— Кажется, нужно было дождаться тоста, — говорит Алекс, наклоняясь ко мне.
— О, точно. Правила, традиции и все такое.
— Ты нарушаешь правила, Харпер? — спрашивает он, проводя пальцем по ножке моего бокала. В его глазах мелькает что-то похожее на вожделение. — Тебе нравится делать все по-своему?
Почему я не могу перестать представлять, как эти пальцы касаются моей обнаженной кожи? Помню, что он обещал сделать, если я ослушаюсь его? Не если, а когда?
— Я думаю, что ты...
— Алекс! — Полина стоит перед нами, запыхавшаяся, словно прибежала. Ее голос едва слышен, глаза широко раскрыты в панике.
Я ставлю бокал и кладу руки на колени, пытаясь успокоить дрожь, но Алекс остается таким же спокойным, как всегда.
— Что случилось? — тихо спрашивает он.
— Мисти.
Мисти? Кто такая Мисти? Ах, его кошка. С ней что-то произошло?
— Она больна. Сначала я думала, что это что-то обычное, как будто у нее был комок шерсти или что-то застряло в горле, но все гораздо хуже. Думаю, ее отравили. Но это не самое страшное.
Глаза Алекса становятся темными и опасными. Смертельными.
— Говори, — его голос звучит с ледяным спокойствием.
— Помнишь? — шепчет Полина. — Она ела с подноса с едой, предназначенного для Харпер.
Потребовалось несколько секунд, чтобы правда дошла до сознания, прежде чем на лице Алекса появилась ледяная маска решимости.
— Закрыть комнату. Сейчас же.
Все происходит так быстро. Гостей проверяют и выводят, персонал допрашивают. Я сижу, окруженная с обеих сторон телохранителями, которые стояли возле моей комнаты этим утром.
Я внезапно вспоминаю.
— Алекс, утром ты сказал, что отправил поднос с едой для меня, а я ответила, что нам уже принесли?
— Точно. Кто принес поднос?
— Ария.
Ария говорит, что один из сотрудников дал ей его, и указывает на бледную, худую женщину со светлыми волосами.
— Мне очень жаль, сэр, — говорит она, ее глаза широко раскрыты. — Мне приказали принести поднос наверх. Это все, что я знаю. Я пришла на смену поздно, и один из старших официантов сказал, что вы попросили его отправить.
Бедная женщина дрожит под его яростным взглядом.
— Какой официант?
Допрос продолжается до тех пор, пока Алекс не допрашивает всех сотрудников. Михаил наблюдает с беспокойством, его брови сведены, но в основном он выглядит так, будто пытается помешать Алексу собственноручно убить всех.
— Ария чуть не съела еду с этого подноса, — шепчу я. — Она держала что-то в руках, но отвлеклась.
Мысль о том, что Ария могла быть отравлена...
Теперь Михаил присоединяется к Алексу с убийственным взглядом.
— Я хочу, чтобы весь персонал уволили, — говорит Алекс Михаилу. — Весь. Здесь останется только моя жена.
Мое сердце замирает при этих словах, два слова, которые так непривычны для моих ушей.
Моя жена.
Через час кошку отвезли к ветеринару, где подтвердили, что она была отравлена, но будет в порядке. Теперь в доме остались только мы вдвоем. Ни одного сотрудника, и телохранителя.