Пабы клялись, что их лёд сделан из бутилированной воды. Супермаркеты в панике скупали все запасы бутилированной воды. Маленькая девочка спросила: если пойдёшь купаться, море сначала вскипятят?
Но самое главное для тех, кто правит городом, — это страх, что туристы будут держаться подальше, и графства вроде Донегола уже наживались на нашем несчастье, рекламируя: ПРИЕЗЖАЙТЕ ТУДА, ГДЕ ВОДА БЕЗОПАСНА.
Я вскипятил запас воды и разлил по пластиковым бутылкам.
Новый начальник дорожной полиции, который целый месяц читал нам лекции о вреде пьянства за рулём и о том, как он обрушит гнев Господень на любого пойманного, был арестован молодым новичком — настолько пьяный, что едва мог сесть в свою машину. Постиг ли его гнев Господень? Он получил «золотой парашют» почти в четверть миллиона, и его пенсия в сорок тысяч евро осталась неприкосновенной.
Ну и гнев, да?
И в довершение всего, в преддверии выборов, премьер — министра обвинил его бывший водитель в том, что тот возил деньги в пластиковых пакетах в Манчестер. Премьер был крайне возмущён — больше пластиковыми пакетами, чем деньгами.
Я допил остатки кофе и уже собрался уходить, когда заиграли Филип Фогарти и Анна Ларди с пронзительной «Lullaby For The Nameless». Это так же разрывает сердце, как и название. Я почувствовал укол в сердце и острую тоску по очень большой порции Джеймсона. Бутылка подобралась ещё на шаг.
На мне была толстовка с выцветшим, но читаемым логотипом: ПОДОЗРИТЕЛЬНЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА. Идеально для частного детектива под прикрытием.
У Фогарти была ещё одна убийственная вещь — «Inhumane», но это было слишком близко для меня. Я поспешил убраться оттуда. Я убавил слуховой аппарат на минимум и в своих почти новых 501 — х чувствовал, что хромота не слишком заметна.
Погода стояла непривычно солнечная, и я подставил лицо солнцу, чувствуя утреннее тепло. Я свернул у пожарной части и направился в сторону технологического колледжа. Рядом с парком находилась бизнес — школа, и кучка студентов курила снаружи. С тех пор как ввели запрет на курение, молодёжи, пристрастившейся к этой привычке, стало больше, и, проходя мимо, я слышал их щебет. Ни одного из них не было ирландцем. Десятая часть населения теперь была нерезидентами, и число росло. Если они и были рады оказаться в нашей новой богатой стране, то хорошо это скрывали. Они злобно смотрели на меня, когда я проходил, но может, потому что я казался... признай это... старым. Когда я свернул на Грэттан — роуд, я увидел пляж, океан, и позволил этому успокоить себя, как всегда.
На скамейке сидел мужчина. У него была колли на поводке, рвавшаяся бежать по пляжу. На нём была тяжёлая чёрная кожаная куртка. Он поднял взгляд и улыбнулся, обнажив огромные щели в зубах.
— Джек Тейлор, я слышал, ты в дурдоме.
Хорошее приветствие.
Я мог бы сказать, что вся страна — один большой открытый психушка, но ответил:
— Как сам?
Это ирландская версия фразы «Я понятия не имею, как тебя зовут».
И я не имел.
Он с шумом набрал полный рот мокроты из своей надрывной груди, сплюнул в сторону и сказал:
— Совсем хреново. Говорят, у меня в лёгких опухоль и надо лечиться.
Ему бы не помешали уроки хороших манер, но я промолчал, спросил:
— Когда начинаешь?
Он дёрнул поводок, резко натянув его и перекрыв бедной собаке воздух, посмотрел на меня как на дурака и спросил:
— Что начинать?
Я хотел убраться от него подальше, вздохнул:
— Лечение.
Он противно засмеялся.
— Не тупи, Тейлор. Дашь этим мясникам до себя добраться — считай, что ты уже в земле.
Прежде чем я успел высказаться, он указал на пляж.
— Видишь ту семью, внизу у воды?
Чёрная семья, их смех и радость разносились по ветру Голуэя. Они выглядели счастливыми, и это смягчало мрак, которым дышал этот тип.
Он сказал:
— Ниггеры, воруют нашу страну прямо у нас из — под носа. Попробуй найди белого врача в больнице. — Он издал презрительный смешок, вызвавший очередной приступ плевка. — Удачи, бля. Все белые врачи свалили в Дублин, и знаешь, если я спущу Брэнди побегать по пляжу, как она любит, эти ублюдки решат, что это ужин.