Я сказал:
— Господи, это офигительная таблетка.
Он улыбнулся, сказал:
— Почитай Джона Стрейли, узнаешь, как долго это длится.
Кто? Мне было плевать.
Потом Стюарт сделал странную вещь. Ладно, всё, что делал этот парень, было странным, но он подошёл к тому месту, где я развалился на диване, и протянул мне длинный кожаный футляр.
Я спросил, без интереса:
— А это?
Он жестом предложил открыть.
Внутри лежали семь красивых ножей, изысканно сделанных, такие используют гуркхи.
Я смотрел на них с полным восхищением, присвистнул:
— Ничего себе.
Он одарил меня своей загадочной улыбкой, типа «ничего себе» — это максимум, чего он от меня мог ожидать, и объяснил:
— Ножи «Кабуки». Обрати внимание, их семь, по одному на каждый этап моей жизни.
Ксанакс уже полностью вступил в силу, и я мог слушать любую дзенскую хрень, которую он хотел втюхать. Я пробормотал:
— И на каком ты сейчас?
Он осторожно вынул один, бережнее, чем если бы это был ребёнок.
— Шестой. Я называю его... Я объясню, когда ты будешь немного дальше на пути к просветлению.
Я был достаточно спокоен, или, точнее, расслаблен, чтобы спросить:
— И что, эти ножи тебе что — то говорят?
Он подался прямо к моему лицу и сказал каменным тоном:
— А что они говорят тебе, Джек?
Даже с таблеткой я был готов к драке, подумал: Знаешь, они мне ничего не говорят. И главным образом они говорят мне, что тебе нужно чаще бывать на людях.
Я сказал:
— Впечатляет. А что они должны означать — семь самураев?
Он уставился на них.
— Они для семи уровней зла. Каждый снимает ещё один слой тех зол, что мучают наш мир.
Мне следовало бы уделить больше внимания тому, что он мне говорил, и позже я узнаю точно, что это за уровни зла, но тогда это были просто ножи — впечатляющие, но, понимаете, просто грёбаные лезвия. Я видел их достаточно и был готов сказать: Канцелярский нож ничуть не хуже. Но ксанакс шептал: Кому какое дело?
Он отступил, оценил меня, потом сказал:
— Встань.
Он шутит? Я бы его на завтрак съел. Но ладно, он хочет напасть на меня. Я был готов. Он подошёл ко мне вплотную, руки висели по бокам, ладони раскрыты в классическом жесте неагрессии, сказал:
— Ударь меня.
Я рассмеялся. Давно у меня не было повода, и, полагаю, лекарство тоже не мешало моему настроению. Я усмехнулся:
— Ты шутишь, блядь?
Он не двинулся, лицо серьёзное.
— Я серьёзно, Джек. Ударь изо всех сил.
Я покачал головой.
— Стюарт, ты мне нравишься. Ты бесишь меня всей этой дзенской хернёй. Но бить тебя? Не думаю.
Он не шелохнулся, сказал:
— У тебя хромота, слуховой аппарат и мёртвый ребёнок на счету.
Я размахнулся изо всей силы и... а где он? Я ударил воздух.
Он стоял справа от меня, улыбнулся, спросил:
— Это всё, на что ты способен, Джек? Зрение тоже теряешь?
Я лягнул его ногой и снова промахнулся. Откуда у него такая скорость? Ещё пять минут я тщетно пытался его достать. Ноль, ничего, не мог коснуться.
Он сказал:
— С помощью дзен и некоторых других восточных практик я научился быть единым целым.
Я тяжело дышал и был серьёзно взбешён.
— Ага, а ты научился бить — то?
И я оказался на спине, с пульсирующей болью в горле, куда он въехал ребром левой ладони.
Думаю, это ответ на вопрос.
Когда ко мне вернулось дыхание, я сказал:
— Ты хорош. К чему ты клонишь?
Он сделал несколько растягивающих движений, сказал:
— Кроме дзен, я могу научить тебя паре приёмов, которые сделают тебя менее уязвимым.
Я сказал, что подумаю об этом. Когда я уходил, он стоял в дверях. Я сказал:
— Ой, блин, забыл куртку.
Он повернулся, и я ударил его ребром ладони по шее. Когда он тяжело оседал, я сказал:
— Это не дзен, но зато эффективно.
Могу поклясться, хоть ему и было больно, он улыбался. Чокнутый ублюдок.
Я не был уверен, зачем я это вспомнил, если только где — то в глубине души не ожидал, что Ридж нападёт на меня. Так или иначе, она всегда это делала.
Я добрался до её дома. Сделал глубокий вдох и позвонил в дверь.