Я пробормотал:
— Господи.
Стюарт выглядел тихо довольным собой.
— Её настоящее имя — Джозефин Лалли, известная как Джо. Умным в этом грязном деле оказался насильник. Он сбежал в неизвестном направлении, и его не могут найти, так что, думаю, поэтому его нет в списке.
Это имело полный смысл.
Он смотрел на меня, потом сказал:
— И прежде чем ты спросишь, я разговаривал с матерью — настоятельницей — она прямо не признала, что монахиню выгнали или что они там делают с монахинями — полагаю, «расстригли» было бы не совсем правильно. Я спросил, где сейчас Джо, и, ну, понятия не имею.
Я должен был узнать.
— Как тебе удалось встретиться с матерью — настоятельницей?
Он улыбнулся.
— Я притворился священником, и у меня был вид тихости и смирения, который, по мнению монахинь, должен быть у священников. Я был очень убедителен, и всё, что тебе нужно знать, — монахини любят священников.
Я мог представить его в этой роли; у него были все приёмы, и с его дзеном он был создан для этого. Я был впечатлён. Я не сказал этого, он и так был достаточно впечатлён собой.
Я сказал:
— Значит, всё, что нам нужно сделать, — это найти её.
Он покачал головой.
Я рявкнул:
— Что?
— Нам нужно это доказать.
Пришла моя очередь улыбаться, выпивка придала мне наглости, которой я давно не чувствовал.
— Мы найдём её, я докажу.
Он встал и сказал:
— Джек, судя по тому, как ты пьёшь, я удивлюсь, если ты сможешь найти выход из отеля.
И он ушёл.
17
Пинта свирепости
Я встретился с Ридж тем же вечером. Она была удивлена, когда я предложил «Garavan's», один из немногих не изменившихся пабов в центре города, и она сказала:
— Джек, я не пью.
Я ответил:
— А кто о тебе говорил?
И повесил трубку.
Проходя по Шоп — стрит, уличный музыкант играл «Carrickfergus». Я был всего в нескольких ярдах от паба, но остановился и послушал своё наследие, своё прошлое, зовущее и манящее сквозь свирепую печаль этой песни. Я положил десять евро в его кепку, и он подмигнул, сказав:
— Да благословит вас Бог и вся его семья.
Я пришёл пораньше, чтобы успеть пропустить пару пинт до того, как Ридж начнёт читать мне лекции. Я работал над своей третьей пинтой, когда она пришла. Она выглядела хорошо: белые брюки, чёрная футболка и чёрная короткая куртка; волосы блестели, а глаза были чистыми, как вода. Ну, не как вода в Голуэе. Я занял одну из кабинок, маленьких ниш, где можно уединиться.
Она целую минуту смотрела на мою пинту, потом спросила:
— Когда снова началась эта хрень?
Первые пинты уже настроили меня на нужный лад, и я сказал:
— Неделю назад ты сама с утра прикладывалась к бутылке. Не могла отличить задницу от локтя, так что не читай мне нотации, девочка.
Она села, и я немного смягчил тон.
— Тебе что — нибудь взять? — спросил я.
Получил взгляд, который расценил как «нет».
— Итак, докладывай, — сказал я.
Она выглядела так, будто вот — вот ударит меня, и она вполне могла.
— Докладывай... ты шутишь? Я тебе не докладываю. Я сделала тебе одолжение, и всё. Я не работаю на тебя.
Я поднял стакан.
— Ну, за встречу, тогда.
Я нарочно её провоцировал? Ещё как.
Мы сидели в мрачном молчании, пока она не сказала:
— Я съездила туда. Милые люди, и девушка — просто прелесть. Она сказала, что месяц назад уволили одного конюха, так что я проверила его — и угадай что? Он недавно купил партию сена и корма для лошадей.
Я был в восторге. Господи, два дела раскрыты за один день — это надо отметить. Я встал.
— Отлично, давай я тебе что — нибудь куплю, ты отлично поработала.
Она не ответила, поэтому я пошёл к бару и взял большой «Джей». Какой — то мужик у стойки сказал:
— Хорошенькая у тебя девушка.
Я заплатил за выпивку и сказал:
— Поверь, хорошенькой её не назовёшь.
Когда я вернулся к столику, Ридж собиралась уходить.
— Так когда мы едем за этим конюхом? — спросил я.