Слегка растерявшись, я спросил:
— Мне не называть вас сестрой?
Её глаза сверкнули, и она сказала:
— Только если это совершенно необходимо.
Я сказал:
— Я Джек Тейлор.
Её рукопожатие было тёплым и крепким, и она спросила:
— Вы пьёте кофе, мистер Тейлор?
Господи, я чуть не ляпнул: А медведь в лесу...? Сказал:
— Да, и, пожалуйста, просто Джек.
Она повернулась к девушке и сказала:
— Я вернусь через час. Если кто спросит, я ушла на свидание.
Девушке это понравилось.
Снаружи я на одну ужасную минуту подумал, что она собирается взять меня под руку, но она просто сказала:
— Пойдём в «Java», у них лучший капучино — много шоколадной посыпки, и ещё дают бесплатное печенье.
— Меня устраивает.
— — —
Мы сели за столик у окна, и она сказала:
— О, это такое удовольствие для меня.
Господи, мне стало неловко. Она действительно была приятным человеком, а я здесь собирался задавать ей, буквально, убийственные вопросы.
Мы заказали кофе, и, чёрт с ним, я тоже взял капучино, со всей посыпкой.
Когда его принесли, она сказала:
— Я никогда не знаю, сначала съесть печенье или пить кофе.
Что ж, пока дерьмо не попало в вентилятор, я мог быть хотя бы вежливым. Я сказал:
— А вы когда — нибудь пробовали макать?
Она не пробовала, но попробовала, попробовала и воскликнула:
— О, это идеально. Вы точно знаете толк в сладостях, мистер Тейлор, то есть Джек.
Я был уверен, что никто из тех, кто меня знает, не слышал этого последнего замечания.
Она сделала ещё глоток кофе, смакуя его, затем сложила пальцы и сказала:
— Я вся ваша, Джек.
Она что, со мной флиртует?
Пора признаться.
Я сказал:
— Я солгал вам.
— Насчёт макания?
Хотел бы я.
Я был близок к тому, чтобы заёрзать, как никогда. Я продолжил:
— Это не из — за благотворительности. Я здесь из — за Джозефин Лалли — сестры Бенедиктус?
Её глаза потеряли блеск, и от того, что это произошло, у меня ёкнуло сердце. Она долго смотрела на меня, потом спросила:
— Вы полицейский?
Потом, прежде чем я успел ответить, её вдруг осенило, и глаза загорелись. Не от радости, увы, а от воспоминания. Она сказала:
— Джек Тейлор... О Господи, Джо говорила о вас.
Я собирался заговорить, но она подняла руку, золотое кольцо на её пальце поймало случайный луч солнца через окно, почти как осколок надежды. Я перебил её мысли. Потом она сказала:
— Да, её сестра. О, бедная, трагическая Шивон...
Она перекрестилась, потом сказала:
— Шивон изнасиловали, я думаю, самым жестоким образом. — Она содрогнулась. — Был, конечно, суд, и двое полицейских, возможно, были замешаны больше, чем говорили. Мне не хотелось бы бросать тень, но они определённо сыграли свою роль, и насильник был оправдан, обвинения сняты.
Ей пришлось остановиться, чтобы взять себя в руки. Я видел, чего ей это стоило, и понял, что те двое полицейских, которых убили, были теми самыми ублюдками, замешанными в деле. О чём, чёрт возьми, думал судья?
Она, словно прочитав мои мысли, сказала:
— Судья, да простит его Бог, похвалил полицейских за их усердие и преданность правосудию.
Господи Иисусе, неудивительно, что эти двое полицейских были в списке убийцы — и проклятый судья, он точно туда входил. Я бы и сам пошёл за всеми тремя.
— Потом Шивон... как вы знаете, покончила с собой. Это подтолкнуло Джо к краю, и она начала говорить чужими голосами, говоря мне, что Бог свершит правосудие в этом мире и что Он избрал Своё орудие. Мать — настоятельница пыталась заставить её обратиться за профессиональной помощью, и она взорвалась. Была ужасная сцена, и её попросили покинуть монастырь.
Она плакала. Я боялся предложить ей салфетку, чтобы не прервать поток рассказа — я должен был услышать его. Она почти закончила.
— В последний раз, когда я её видела, она упаковывала свои скудные пожитки и держала в руке лист бумаги. Она сказала самым леденящим душу голосом, который я когда — либо слышала: «Я буду орудием Господа». Я попыталась обнять её — она была мне сестрой во всех смыслах, — но она отшатнулась от моего прикосновения и сказала: «Бенедиктус не позволит прикоснуться к себе, но, могучим гневом Господним, коснётся всех, кто стал причиной смерти невинной». Я больше никогда её не видела.