Она выпорхнула из магазина.
Я сказал:
— Ты не утратил этого.
Он повернулся. Секунда, и он узнал меня.
— Джек\! Я думал, ты уехал от нас, в Америку?
Я ответил знакомой фразой:
— Ах, от плохого не избавишься.
Он кивнул, в его голове роилась тысяча мыслей.
— Мне это постоянно говорят. Не хочешь кофе?
Я хотел.
Мы направились на Куэй — стрит, Винни ловко уворачивался от каждого:
Как сам?
Не найдётся пары евро?
Ты должен мне пинту
Ты должен мне минутку
Отлично выглядишь.
Обычная музыка улицы Голуэя. Он всем отвечал с теплотой, никогда никого не обижая, даже останавливался, чтобы положить несколько купюр в кепку уличного музыканта. Тот крикнул:
— Я куплю тебе пинту позже, Винни.
Он улыбнулся, сказал мне:
— И это будет тот самый день.
Я завидовал ему — тому, как он может лавировать в этой уличной жизни и оставаться любимым. Я бы половину из них уже отлупил хёрли.
Мы зашли в «Café du Journal». Разве это не по — ирландски? Было полно народу, но он нашёл столик в этом хаосе и сказал:
— Здесь отлично.
И прежде чем ты успел моргнуть, официантка, потрясающая нерезидентка, поставила перед ним эспрессо, кусочек датской выпечки и — представляете? — сложенный экземпляр «The Irish Times». Она сказала:
— Я вернусь за заказом друга.
Он одарил её той улыбкой, из — за которой к тебе так и относятся.
Меня же вышвыривают.
Я упоминаю встречу с Винни и эту короткую сцену, потому что это был такой оазис нормальности в моей вышедшей из — под контроля жизни.
Как это говорится? Крушение поезда в процессе. Чёрт, меня уже переехал поезд, и теперь я жду, когда экспресс добьёт меня.
Я спросил его, игра слов, наверное, и так:
— Винни, ты когда — нибудь... ну, знаешь... сходил с рельсов?
Он отложил газету и обдумал мой вопрос. Одна из вещей, которые я любил в нём, — он никогда не относился к вопросу легкомысленно. Он отхлебнул эспрессо, потом сказал:
— Я слежу за сигналами.
Можно ли сказать глубже?
И всё же оставаясь в рамках ирландского мужского правила никогда не быть слишком серьёзным, по крайней мере на поверхности.
Официантка вернулась, снова вся в улыбках для Винни, и спросила, что я буду. Я сказал, что латте было бы просто отлично.
Отходя от нашего момента серьёзности, я сказал:
— Мне нужно заказать несколько книг, приятель.
Он просиял.
— Музыка для моих ушей. Обычная смесь криминала, поэзии и философии?
Я сказал, что этого будет достаточно, и мы поболтали о том о сём, оставаясь на лёгкой, ирландской волне.
Он рассказал мне, что был на концерте Филипа Фогарти и Анны Ларди в церкви Святого Николая, и я притворно ужаснулся.
— В протестантской церкви? Ты пропал.
Он рассмеялся, искренним, идущим из глубины живота смехом.
— Ну, чётки у меня были с собой.
Я улыбнулся, странное чувство, сказал:
— Не, ты влип.
Мы допили кофе. Пора было уходить.
На улице он раздавал мелочь обычным просителям, и я сказал:
— Ну, а концерт, ты, язычник, был хорош?
Он дал пару евро бомжу.
— Был потрясающим. Этот Филип умеет работать с публикой, а Анна... поэзия в песнях.
Потом он добавил:
— А если я скажу, что это был греховный восторг, заработаю ли я немного очков у Всевышнего?
Я сделал вид, что раздумываю, потом сказал:
— Вообще — то, так только хуже. Лучше залезь на Крох Патрик.
— Босиком?
— А разве есть другой способ?
Он снова рассмеялся и ушёл.
Паломники каждый год поднимаются на Крох Патрик в Мейо, это крутой скалистый подъём. Спасателям всегда приходится эвакуировать вертолётом какого — нибудь бедолагу, у которого случился сердечный приступ или обезвоживание, а на вершине горы стоит статуя Святого Патрика. Интересно, со всеми змеями, которые сейчас водятся в нашем обществе, так ли он бдителен, как раньше. Теряет хватку, как и все остальные иконы, герои, которых мы когда — то обожали.
Им бы быть честными и поставить там знак евро, тогда бы они не лезли на гору, а, блядь, бежали бы. Босиком или нет.
28
Тёмное предложение